Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
Оттого и победный вид Белозерского меня раздражал, хотя умом я понимала, что не Александр Павлович виновник моего положения. Если на то пошло, то все претензии надо бы предъявить отчиму, но этого уже не сделать.
— И где же он был? — полюбопытствовала я.
— Прятался у одного из своих приятелей, точнее, в одном из его старых пустых амбаров ближе к причалу.
— Вы его взяли? — я нервно стиснула ридикюль.
— Это громко сказано, Петр Генрихович был в стельку и, думаю, до сих пор еще не протрезвел. Допрашивать его было бесполезно — лыка не вязал и на вопросы отвечал преимущественно икотой. А вот чуть попозже, когда похмелье сделает его менее терпимым и более разговорчивым, — в самый раз.
Я немного воспрянула духом. Стало быть, Белозерский еще ничего у Гаврилова не выудил. У меня все еще есть фора в расследовании.
— Я могу присутствовать при этой беседе? Разумеется, не открыто? Может, за ширмой или в соседнем помещении, где будет слышен разговор?
Только попробуйте мне отказать, Александр Павлович!
Князь же, как я и думала, желанием пускать меня не горел.
— Это будет сложно, к тому же состояние Гаврилова таково, что вам вряд ли стоит это видеть и слышать. А главное — обонять.
— Мне кажется, что дело вовсе не в заботе о моих нежных чувствах, — отрезала я. — Я уже обоняла нечто подобное, когда меня пытались задушить, — при напоминании о нападении, улыбка Белозерского растаяла. Да, с моей стороны это был нечестный ход и где-то даже подлый удар, но кто бы знал, как я устала постоянно оглядываться на условности, правила приличия, далеко не самые умные, и спрашивать разрешения на каждый свой чих. — Пари должно быть честным.
— Ирина Константиновна, — скулы князя побелели от гнева, — ваш намек оскорбителен. Я оставлю его без ответа, потому что понимаю, какие эмоции вами владеют.
— Понимаете? — подняла я бровь. — Вряд ли, Александр Павлович. Но вы правы, оскорбить вас я не желала. – Только надавить на больное, и кажется, мне это удалось. — Однако свои интересы я предпочитаю защищать, а не пускать на самотек.
Взгляд голубых глаз смягчился и перестал напоминать предгрозовое небо.
— Вы же понимаете, что беседа будет неофициальная? Дела у нас никакого нет. Вы абсолютно верно тогда заметили, что повода ни к аресту, ни к настоящему допросу не существует. Покамест вся вина господина Гаврилова лишь в том, что он скрытно находится в городе, но это и не наказуемо, если подорожная его в порядке, и сам он никакого преступления не совершил. В чем его подозревать? Единственная причина для разговора — разузнать о камердинере. Вот для Никифора есть обвинение, если вы, конечно, удосужитесь наконец подать заявление.
Говорил Белозерский мягко, но в конце не удержался потыкать меня носом, как котенка. Досадно, но и возразить ему мне было нечего. Опять из головы вылетело.
— Ну вот как раз и заявление напишу, — насупилась я. С детства не люблю, когда мне указывают на ошибки, а от князя это еще обиднее. — А насчет вопросов к Петру Генриховичу… Сдается мне, я кое-что нашла.
Невыносимо жаль был мою улику. Я всем существом чувствовала, что она важна, но и отрицать того, что она бы пригодилась при допросе Гаврилова, я не могла. Радовало только, что я успела найти ее раньше Александра Павловича и оформить новую гипотезу. Тяжело быть сыщицей в девятнадцатом веке: все, что тебе можно, принести находку тому, кто с этим может что-то сделать.
— Прежде чем я спрошу вас, что же вы отыскали, позвольте узнать, отчего у вас такой траурный вид? — поинтересовался князь. Видимо, я не смогла удержать лица и выказала свое расстройство. Прав Белозерский — актриса я никудышная.
— Оттого, Александр Павлович, что мне очень хочется обойти вас в нашем пари, а с этим выходят сложности, — честно призналась я, отводя глаза. Прозвучало по-детски, но что уж там. У Белозерского едва ли остались иллюзии насчет моего нрава.
— Ирина Константиновна, пусть вас это не тревожит. Если вам так угодно, я тоже испытываю нечто подобное: хочу победить в пари, и не только ради выигрыша. Я восхищен вашим умом и способностями. Будь вы мужчиной, вам была бы прямая дорога в мое ведомство. Я не стану пользоваться своим преимуществом, но и отступать не собираюсь.
Слова Белозерского пролились бальзамом на мое самолюбие, ведь он только что озвучил, что считает меня равной себе, ну или почти равной. Хотя бы в отношении умственных способностей. Это дорого стоило.
И я бы, наверное, почувствовала себя польщенной, если бы не понимала, что, к сожалению, все словами и ограничится. Нет мне хода в департамент князя, чем бы он там ни занимался. И даже служба, которая у меня сейчас есть, это лишь временно, лишь от оттого, что иных специалистов в Светлоярске нет. Ну так выпишут. Теперь-то уж точно, когда выяснилось, что в том есть нужда.
Словно и впрямь понимая мое расстройство, Белозерский ласковым жестом заправил мне под капор выбившуюся прядь.
Минуточку.
— Как вы это делаете? — я прищурилась на князя, чьи руки были заложены за спину, подчеркивая разворот плеч.
Он снова это провернул. Уже в который раз.
— О чем вы, Ирина Константиновна? — поддельно изумился Белозерский, но глаза его выдавали.
Было понятно, что Александр Павлович позволил себе эту вольность, чтобы меня отвлечь, но сейчас меня волновало, как это возможно.
— Вы прекрасно поняли, о чем я. Это часть способностей одаренных? Но как? Я так тоже могу?
В самом деле, пользуясь своими особенными возможностями, я никогда не ощущала их физического проявления. Исключительно зрительное отображение, и то большую часть с помощью прибора, который привез Белозерский.
— Ваш уровень позволяет делать вам нечто подобное, — напустил таинственности князь.
— И как этому научиться?
— Как вы думаете, почему подобные вещи скрывают? — усмехнулся Белозерский. — Нам достаточно того, что мы боремся с промышленным шпионажем. Не хватало еще создавать подразделение полиции, занимающееся мелкими преступлениями, совершенными при