Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
И нарвалась на неожиданное.
— И где тебя носит! — напустилась на меня Дуня, а потом ахнула, разглядев, кто вошел: — Простите, барышня! Христа ради, не гневайтесь. Я думала Акулина. Она вот-вот должна вернуться… Давно уже нет…
Акулину видеть у меня никакого желания по-прежнему не было, однако куда ж ее понесло? Вечер уже. Подозрительно.
— Угомонись, я не сержусь, — отмахнулась я от заполошной Дуни, которая, закинув кухонную тряпку на плечо, суетливо помогала мне снять пальто. — А что Акулина? Говоришь, давно нет?
— Дык, как Марфа ушла, так и она за ней… Ой, барышня! Вы слышали? Ужас-то какой творится! К Чернышовой залезли! Я Сеньке наказала, чтоб все запоры проверил… — частила горничная.
Я раздраженно закатила глаза. Проверить запоры. К нам уже залезали, да только прислуга все прохлопала. И у Чернышовой бы не заметили, кабы князь не поставил задачу все сделать театрально.
— Так что с Акулиной? — оборвала я причитания. — Она так впечатлилась, что побежала в церковь?
— Да не знаю, куда она пошла, — всплеснула руками Дуня. — Она два дня ходит дерганая. Ничего ей не скажи. И все шастает куда-то. Я уж думала… Да не похоже…
— Что думала? — вцепилась я.
— Да ничего, барышня. Мужа-то ее в солдаты забрали почитай сразу после свадьбы. Сколько лет она одинокая, — горничная перешла на полушепот, объясняя непристойное, — дык ведь если б появился кто, она б не такая злая была, правда? — и тут же спохватилась. — Да вы не слушайте меня, Ирина Константиновна. Небось, и вправду в церковь пошла… Марфа-то напугалась знатно…
Угу. Так напугалась, что первым делом побежала к подружке сплетничать.
От страха не иначе.
— И что там у Чернышовой? Не слегла она от нервов? — спросила я.
— Сдюжила, барышня. А потом Лариса Ильинична вернулись, — при упоминании Самсоновой тон Дуни поменялся. — Все взяли в свои руки, да ведь все равно жуть какая…
Да уж. В свои руки.
И тоже сразу кому-то депешу отправила.
— Ты не стой давай, на стол накрывай, — раздраженно приказала я.
Дуня ойкнула и метнулась на кухню.
Раздражалась я, потому что ничего по-прежнему не было ясным. И идеи наши с князем вилами на воде писаны. Где-то мы не туда свернули в своих рассуждениях. Знать бы где. Почти все улики попались нам случайным образом, оттого и картинка не складывалась до конца. Нет-нет, да и какой-то кусочек не укладывался.
Взять хотя бы Самсонову. Искала ли она на самом деле фотографическую карточку? Ведь живой свидетель ее знакомства с Петром Генриховичем — ее патронесса. Ну не станет же она убивать всякого, кто знает? Эдак надо выкосить всех, кто был тогда в Кисловодске. Может, зря я цепляюсь за эту деталь? Нужно попробовать рассуждать, как Белозерский: отбросить все догадки и опираться только на факты.
Гаврилов и Самсонова.
Никифор и Коробков.
И странное поведение Акулины добавим.
Обдумывала это и так и сяк, и все равно не хватает какой-то детали, значит, нужно ее найти. И раз в дом залезали, а потом и Лариса шарила, значит, что-то важное все еще здесь. Надо только понять что.
Не прощу себе, если князь первым раскроет загадку и лишит меня возможности записать его в свои должники. Ну и вообще, нечего нос задирать. Умник. Интриган. Скажет он, когда решит.
Плотно поужинав, я засела сначала в хозяйском кабинете, чтобы начертить новую схему только по-иному: оставляя пустые места там, где достоверность предположения хромала. Спустя час, изучив, что у меня получилось, отправилась в спальню Гавриловой и на сей раз принялась за обстоятельный поиск, задавив в себе гадкое чувство, что я роюсь в вещах покойницы.
Результаты моих усилий были удивительны.
Вот уж про что не подумала бы! Мне, конечно, нужна консультация. Или поверенного, или человека сведущего, однако обе вещи — и та, что была найдена, и та, что не была обнаружена — наводили на определенные мысли. Картина все еще была неполной, но это было уже хоть что-то.
Я свернула вчетверо недописанное Ариадной Пантелеевной письмо и спрятала его в томик «Милославского». Кажется, я снова лидирую по очкам, Александр Павлович.
Глава 40
Субботнее утро выдалось суетливым.
Уснула я вчера далеко за полночь — мешали мысли, толкавшиеся в голове. Если все так, как я думаю, то у Гаврилова возникает хотя бы призрачная причина скрываться. В том, что Лариса замешана в его делах, я не сомневалась. Слишком много совпадений, чтобы все они ничего не значили. Знать бы еще, почему Самсонова согласилась участвовать.
Снедали меня и любопытство, и тревога. Несколько раз я поднималась и снова перечитывала письмо Гавриловой. Писала она своему поверенному. Да и не письмо то было, а скорее, записка, чтобы не забыть деталей, с перечнем для ревизии. Намного менее романтичный мотив, зато более правдоподобный.
В итоге встала я с тяжелой головой и обнаружила, что проспала.
Радовало, что никакого строгого графика у меня не было, однако я ощутила, как избалована другим временем. Выходные? Нет, не слышали. Прием отправлений и внутренняя работа на почтамте шли семь дней в неделю. Исключением, конечно, были главные двунадесятые праздники, но теперь они не скоро. Ближайшие на Благовещение, а это, кажется, апрель. Или март по старому стилю. Я до сих пор путалась. В общем, не скоро. Смириться с этим было непросто, но нужно не роптать, а благодарить бога, что у меня есть работа. И работа достойная, полезная, хорошо оплачиваемая. Да и начальство попалось язвительное, но снисходительное. Вряд ли Белозерский стоит с секундомером у дверей почтамта, чтобы потом мелочно вычесть у меня из жалованья за опоздание.
— Барышня, вы к обеду-то вернетесь? — спросила Дуня, подавая мне капор.
— А в чем дело? Тебе уйти надобно? — я задумчиво перебирала содержимое ридикюля.
— Да какой уйти… Кулька, не знаю, когда вернется, а тут это ворье по домам шарит. Сенька-то вас отвезет, а потом либо спать завалится, либо сани чинить станет…
Я про себя усмехнулась: однако, плохая из меня барыня. При Ариадне Пантелеевне конюх днем не спал. Гаврилова тщательно следила, чтобы все при деле были, и суета творилась, будто к нам вот-вот губернатор пожалует. Да и сани еще летом были заготовлены, как и положено. Так что