Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Закончил.
— Тогда слушайте меня, Андрей Петрович Сомов. — Она поднялась и подошла к нему вплотную. — Я тридцать два года ждала чего-то от жизни. Тридцать два!— А теперь, когда дождалась, вы хотите, чтобы я ещё полгода сидела здесь одна, у окна, и гадала, жив ты или нет? Нет уж. Хватит. Куда ты — туда теперь и я. И не спорь. А как вернёмся, так сразу и в церковь можно идти венчаться, за эти шесть месяцев всяко лучше чем, когда либо узнаем друг о друге.
Вадим посмотрел на неё — на сжатые губы, на упрямый подбородок, на глаза, в которых стояли слёзы, — и понял, что спорить бесполезно.
И ещё понял, что рад. Втайне, стыдясь самого себя, но рад. Рад, что она будет рядом. Что не придётся полгода гадать, что тут с ней. Тиф в больнице, охранка, провокаторы, — бог знает, что может случиться здесь за шесть месяцев, пока его не будет.
Лучше уж там. Вместе.
Последние недели перед выходом слились в один бесконечный круговорот сборов.
Экспедиция складывалась — медленно, со скрипом, с бесконечными спорами, — но складывалась. Руководитель — Кравцов. Геодезист и топограф — Сомов, то есть Вадим. Помощник геодезиста и секретарь экспедиции — Вершинин, то есть Ветлугин, которого Кравцов, не задав ни одного вопроса, взял с собой. Фельдшер — Рябинина. Физик — профессор Лаврецкий, который должен был присоединиться в Канске, приехав из Томска со своими загадочными приборами. Фотограф — молодой парень из красноярского ателье, Митя Ерофеев, с громоздким деревянным аппаратом на треноге и ящиком стеклянных пластинок. Восемь рабочих — крепких мужиков-старожилов с Ангары, привычных к тайге. Проводников-тунгусов должны были нанять на месте, в Ванаваре. Если кто-нибудь согласится.
Маршрут проложили по карте у Кравцова в кабинете: по железной дороге до Канска, оттуда на телегах на север, к Ангаре, вниз по Ангаре в лодках до Кежмы, от Кежмы старой зимней тропой — на север, к Ванаваре, а оттуда — в тайгу, к месту падения.
Услышав про Кежму, Вадим с Ветлугиным переглянулись, но ничего не сказали.
Сборы шли с утра до ночи. Закупали провиант — муку, крупу, сухари, сало, солонину, сушёные овощи, чай, сахар, соль, табак, — сотни пудов. Палатки, брезент, верёвки, топоры, пилы, лопаты, котлы. Лекарства — Анна составила список на три листа и неделю бегала по аптекам. Инструменты — теодолит, нивелир, буссоли, барометры-анероиды, термометры, магнитометр, выписанный Кравцовым из Петербурга.
И оружие.
Оружие покупали в оружейном магазине на Воскресенской — тесной лавке, пропахшей ружейным маслом и порохом. Хозяин, старый поляк из ссыльных, разложил на прилавке винтовки и ружья, и Кравцов долго выбирал, придирчиво осматривая каждое.
Взяли две винтовки Бердана — на медведя. И шесть охотничьих двустволок центрального боя, тульской работы, шестнадцатого калибра. И к ним — патроны. Целый ящик латунных гильз, которые можно было снаряжать заново: насыпать порох, вставить капсюль, забить войлочный пыж, засыпать дробь или вложить пулю, забить сверху второй пыж.
Хозяин высыпал горсть гильз на прилавок, чтобы показать товар. Новенькие, жёлтые, блестящие, они раскатились по доскам с тихим медным звоном.
Вадим взял одну в руки. Повертел. Тяжёлая, гладкая, тёплая от ладони. Шестнадцатый калибр. Латунь. Капсюль в донце.
И вдруг пальцы его разжались сами собой.
Гильза упала на прилавок, покатилась, звякнула об пол.
Он видел её. Эту гильзу. Или такую же. Позеленевшую от времени, покрытую рыхлой корочкой окиси, с проржавевшим насквозь капсюлем, с истлевшим шариком пыжа внутри. Видел на вершине Стойковича, в 2026 году, под дождём, в рюкзаке, вместе с рацией, телефоном и часами. Вспомнил, как выковыривал пыж ножом Петровича. Как на ладонь, тогда вывалилась тугая бумажная трубочка — записка с расплывшимися чернилами, которую невозможно было прочесть.
— Андрей Петрович? — окликнул Кравцов. — Что с вами? Вы будто привидение увидели.
— Ничего, — сказал Вадим, наклоняясь за гильзой. Руки дрожали. — Ничего, Пётр Никанорович. Выскользнула.
В начале мая над Красноярском взошла комета.
Всю весну о ней писали газеты, о ней шептались на базарах, о ней проповедовали в церквях. И вот однажды, ранним утром, ещё до рассвета, Вадим вышел на набережную — и увидел её.
Она висела над Енисеем, низко, на востоке, над тёмной громадой правого берега: яркая звезда с длинным, бледным, туманным хвостом, протянувшимся через полнеба, будто кто-то провёл по небосводу кистью, обмакнутой в молоко. Хвост чуть изгибался, мерцал, переливался — то серебристым, то голубоватым, то жемчужным. Красиво было до озноба.
На набережной, несмотря на ранний час, стояли люди — десятки людей, — и все смотрели на восток. Кто-то молился вслух, кто-то плакал, кто-то просто молчал. Гимназисты с закопчёнными стёклышками в руках — должно быть, думали, что на комету нужно смотреть, как на солнечное затмение. Старуха в чёрном платке, опустившись прямо на мостовую на колени, клала земные поклоны. Чей-то пьяный голос из подворотни орал, что всем конец и надо гулять, пока не поздно.
В ночь, когда Земля, по расчётам астрономов, должна была пройти сквозь хвост кометы, город не спал. Церкви стояли открытыми до утра, и в них не протолкнуться было от народа. Кто-то наглухо законопатил окна и двери, затыкая щели мокрыми тряпками, чтобы не просочился ядовитый газ. Кто-то, наоборот, высыпал на улицы с вином и гармошками — встречать конец света весело. Аптекари бойко торговали "противокометными пилюлями" и кислородными подушками. В слободке Басов, посмеиваясь, рассказывал, что на соседней улице купец Трапезников раздал всё своё имущество нищим, а наутро, проснувшись живым, ходил по слободке и требовал вернуть его взад.
Вадим, Анна и Кравцов провели эту ночь