За кого некому спросить - Александр Фрост

Он написал ей самой.

Она ответила в феврале — чужой рукой, потому что была неграмотна.

В письме было девять строк, и в них она сообщала, что девочек своих отдала в Москве в мастерскую через комитетскую барыню, что барыня обещала прислать адрес, что адреса нет и что она просит господина чиновника, ежели найдёт, отписать ей, живы ли они.

Поиски сестры Морозов вёл всё это время параллельно и вёл их теми же способами.

Он поймал себя на этом в ноябре и записал в тетради, потому что счёл наблюдение важным.

Обе работы состояли из одного и того же: списки, писанные карандашом; учреждения, не сходящиеся между собой; люди, о которых никто не знает, где они.

Разница была одна.

Двадцать четыре ребёнка искали двенадцать матерей и он.

Прасковью Петровну Ерёмину искал он один.

Была в этой параллельной работе одна разница, которую Морозов отметил только к декабрю.

По делу о двадцати четырёх он был чиновником: у него была бумага, отделение, инспектор и Гвоздёв.

По розыску сестры он был просителем — таким же, как те, что стояли в очередях у комитетов.

И он на себе узнал то, что три года наблюдал со стороны.

Как это: прийти в присутствие, где сорок человек в очереди, и просидеть три часа.

Как это: получить ответ «сведений не имеется» и не иметь возможности спросить, искали ли вообще.

Как это: писать в четырнадцать мест и понимать, что четырнадцать раз твоё письмо ляжет в пачку к сотне таких же.

Он записал в тетради, в декабре, одну строку:

«Три года я принималъ заявленія. Нынче подаю. Разница въ томъ, что съ той стороны стола время идётъ иначе».

К декабрю у него набралось следующее.

Из губернского правления, эвакуированного в Калугу, пришёл ответ: сведений о выезде означенной Ерёминой не имеется, эвакуация населения уезда производилась в июле распоряжением военных властей, посемейных списков не составлялось.

Из Татьянинского комитета: в общих списках беженцев, зарегистрированных в Москве, не значится.

Из центрального бюро: не значится.

Морозов прочёл эти три ответа и понял, что дальше по бумагам искать негде.

Он всё-таки написал ещё в одиннадцать мест: в комитеты Калуги, Тулы, Рязани, Смоленска и Вязьмы, в два земских союза, в почтово-телеграфное ведомство о справке по переводам и в три епархиальных попечительства.

Из одиннадцати ответили семь, и все семь одинаково.

И тогда он сделал то, что делал в этом веке всякий раз, когда бумаги кончались.

Он пошёл к людям.

Он стал ходить по общежитиям и спрашивать, нет ли кого из его уезда.

Это заняло три недели и дало результат на четвёртой.

В общежитии при школе в Замоскворечье жила семья из того самого уезда — учитель с женой и тремя детьми, вышедшие в июле.

Учителя звали Никанор Ильич.

Морозов просидел с ним вечер.

— Ерёмина? — переспросил учитель. — Прасковья Петровна? С Никольской?

— С Никольской.

— Знаю, — сказал он. — Как не знать, город тысячи в три. Она у нас в церковной школе шила.

Морозов очень аккуратно поставил стакан.

— Она вышла?

— Вышла, — сказал учитель. — Мы вместе шли до Гродно, партией. Она с соседями своими, с Козловыми.

— А дальше?

— А дальше нас в Гродно посадили в эшелон, — сказал Никанор Ильич. — Только не в один. Нас — на Смоленск, а их партию — на Барановичи и после, говорили, на Минск.

Он помолчал.

— Я её последний раз видел двадцатого июля, на станции.

— Она была здорова?

Учитель ответил не сразу.

— Она была немолода, — сказал он. — И шла пешком сто двадцать вёрст. У неё к Гродно ноги были в язвах, ей их бабы тряпками обёртывали.

Морозов записал: Гродно, двадцатое июля, эшелон на Барановичи.

Впервые за три месяца у него была дата и направление.

Он поблагодарил, встал и уже в дверях услышал то, ради чего, как выяснилось, и приходил.

— А вы ей кто? — спросил учитель.

Морозов остановился.

За три месяца этот вопрос ему задавали в комитетах раз двадцать, и он двадцать раз отвечал: по делу, розыск.

— Брат, — сказал он.

Учитель посмотрел на него внимательно.

— Так вы, стало быть, тот самый, — сказал он. — Который в Петербурге служит?

— В Москве.

— Она про вас говорила, — сказал Никанор Ильич. — В прошлом году. Она всем говорила, что брат у неё в столице, по полицейской части, и что он ей пишет.

Морозов стоял в дверях школьного класса, превращённого в общежитие, среди чужих людей, и слушал, как ему рассказывают о нём самом — то есть о человеке, которого он никогда не видел и в чьём теле ходил третий год.

— Она мне письмо ваше показывала, — сказал учитель. — Я ей его читал вслух, у неё глаза плохие. Про то, что вы после ранения памятью ослабели.

— Показывала.

— Показывала, — сказал он. — И плакала. Она мне сказала: вот, Никанор Ильич, брат мой на службе покалечился, а мне и поехать не на что.

Перелом дал вопрос старика-часовщика.

«Ежели вы устраиваете ребёнка в мастерскую, вам не нужно знать, есть ли у него родня».

Морозов сидел над этой фразой два вечера и на второй перевернул задачу.

Он всё это время искал, куда делись дети.

А следовало спросить, по какому признаку их выбирали.

Он вернулся к двадцати четырём и стал сличать не то, что было у них общего в возрасте и в поле, а то, что было общего в их положении.

И получил следующее.

Из двадцати четырёх у двадцати одного не было в Москве никакой родни, кроме матери.

У двадцати трёх отец числился на войне или пропавшим при выселении.

Восемнадцать были из тех губерний, откуда население выселялось распоряжением военных властей, — то есть у них не осталось ни дома, ни бумаг.

И, наконец, последнее, которое Морозов установил не сразу, а через комитетские книги: у девятнадцати из двадцати четырёх мать была неграмотна или не знала русского языка.

Двадцать четыре ребёнка, за которых некому спросить.

— Аркадий Ильич, — сказал он Пересветову. — Их не выбирали по красоте и не выбирали по здоровью. Их выбирали по беззащитности.

— И что из этого следует?

— Что тот, кто