За кого некому спросить - Александр Фрост

Одна из двенадцати, латышка из-под Митавы, прибавила подробность, которой не дал никто другой:

— У ней перчатки были.

— Какие?

— Чёрные. Она их не снимала.

Морозов записал это и посидел молча — не потому, что это что-нибудь значило, а потому, что за два года слышал про перчатки слишком часто и должен был заставить себя не думать в эту сторону.

Это была другая перчатка и другой человек, и он это знал.

Двенадцать рассказов Морозов записал слово в слово и после сличил между собой, выписав в столбец то, что повторялось.

Повторялось следующее.

Все двенадцать говорили, что женщина не уговаривала. Она предлагала и уходила, а через неделю приходила опять.

Все двенадцать говорили, что она была ласкова с детьми — гладила по голове, спрашивала имя, приносила по кусочку сахару.

И десять из двенадцати сказали одно и то же почти одними словами: «она первая за три месяца спросила, как я живу».

Морозов подчеркнул эту строчку дважды.

Он видел за три года шестерых вербовщиков и знал их приём: находят у человека дыру и в неё входят. Гарину дали двадцать рублей и признание, трубочисту — перчатки, студенту — плату за курс.

Здесь платили тем, чего в московских общежитиях осенью пятнадцатого года не было ни у кого.

Вниманием.

Тридцатого октября он доложил Пересветову.

Начальник отделения слушал двадцать минут, не перебивая, и в конце сказал:

— Двадцать четыре ребёнка.

— Двадцать четыре, — сказал Морозов. — И это только те, что попали в книги комитета. Тех, кого забирали без записи, я сосчитать не могу вовсе.

Пересветов встал и прошёлся по кабинету.

— Александр Петрович, я вам скажу, чего боюсь.

— Скажите.

— Я боюсь, что это не мастерские, — сказал он.

— Я тоже, — сказал Морозов.

Они помолчали оба.

— Куда их могли деть? — спросил Пересветов.

Морозов ответил не сразу, потому что за три недели передумал об этом всё, и всё было скверно.

— Разрядов три, — сказал он. — Первый: их действительно раздали в семьи и мастерские, а записей не вели по небрежности. Тогда мы их найдём, и это лучший исход.

— Второй?

— Второй: их отдали в работы, — сказал Морозов. — За плату. Девочку одиннадцати лет в мастерскую берут охотно: она работает за харчи, жалованья не просит и жаловаться не пойдёт. За такую хозяин даст рублей десять — пятнадцать тому, кто привёл.

— А третий?

Морозов посмотрел на него.

— Третий вы знаете сами, Аркадий Ильич.

Пересветов сел.

— Знаю, — сказал он. — Девятнадцать девочек от девяти до четырнадцати.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Аркадий Ильич, и ещё одно. Я обязан вам сказать, что веду это дело третий месяц и что за три месяца не нашёл ни одного.

— Знаю.

— И что, по совести, у меня нет уверенности даже в том, что преступление вообще было, — сказал Морозов. — Может статься, все двадцать четыре живут в мастерских, а записей нет по небрежности.

Пересветов посмотрел на него.

— Вы сами в это верите?

— Нет.

— И я нет, — сказал начальник отделения. — Что вам нужно?

— Люди, — сказал Морозов. — И бумага, по которой я смогу входить в мастерские и в дома, где содержатся малолетние работники.

— Бумаги не дам, — сказал Пересветов. — Не оттого, что не хочу. По закону надзор за малолетними в промышленных заведениях — дело фабричной инспекции, а не наше. Ежели вы пойдёте с нашей бумагой, вас на третьем адресе остановят.

— Тогда что?

— Тогда пойдёте с фабричным инспектором, — сказал начальник отделения. — Я его вам добуду.

Фабричного инспектора звали Пантелеймон Ильич Свиридов, было ему тридцать восемь лет, и он оказался человеком, о котором Морозов после вспоминал с уважением.

Инспектор явился на второй день, выслушал изложение и сказал:

— Двадцать четыре. Из них девятнадцать девочек.

— Так точно.

— Александр Петрович, — сказал Свиридов, — я вам сразу скажу, где мы их будем искать, чтобы вы не тратили время на приличные заведения. Мы их будем искать в подвалах.

— Объясните.

— Извольте. — Инспектор снял пенсне. — По закону труд малолетних до двенадцати лет воспрещён вовсе, а от двенадцати до пятнадцати ограничен восемью часами. За исполнением надзираю я, а нас на Московскую губернию восемь человек на тысячу двести заведений.

— То есть надзора нет.

— Надзор есть на фабриках, — сказал Свиридов. — Фабрика большая, её видно, у неё ворота и списки. А есть заведения, которых я не вижу вовсе: мелкие мастерские в подвалах и на задних дворах, где сидят пять-шесть человек. Их в Москве, по моим прикидкам, тысяч восемь.

— И все с малолетними?

— Не все. Но там, где малолетние, они сидят по двенадцать часов, — сказал инспектор. — И, Александр Петрович, вот вам главное: беженский ребёнок для такого хозяина — подарок. Он ничей. За него никто не спросит. Ему не нужен паспорт, потому что у беженцев паспортов нет вовсе.

Обходить начали второго ноября.

Обходили по спискам, составленным Свиридовым: белошвейные, картонажные, папиросные, коробочные, портновские — те, где брали девочек.

Ходили втроём: Морозов, инспектор и Гвоздёв.

За две недели обошли восемьдесят одно заведение.

Порядок обхода Свиридов составил сам и объяснил его так:

— Начнём с картонажных и коробочных. Там берут девочек охотнее всего: работа мелкая, руки нужны маленькие. После пойдём по белошвейным. А табачные я поставил последними, и вот отчего: туда берут с четырнадцати, а ваши младше.

Морозов оценил это и записал.

За три года в этом веке он привык, что московская работа делается через людей, и всякий раз, встречая человека, знающего своё дело до мелочей, отмечал его себе.

Таких у него набралось за три года семеро: Штейн, Штоль, закройщик Веселы, прозектор Бенедиктов, доктор Кранц, надзиратель Гвоздёв и теперь фабричный инспектор Свиридов.

Морозов, ходивший по московским подвалам не первый год, за эти две недели увидел то, чего прежде не видел, потому что прежде не смотрел.

Он увидел подвал на Ордынке, где четырнадцать девочек от десяти до шестнадцати лет клеили картонные коробки за столом при двух керосиновых лампах, и работали с шести утра.

Хозяин был вежлив, показал патент и объяснил, что берёт с четырнадцати,