Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

— Сейчас же распоряжусь… — Николай торопливо повернулся к Фредериксу. — Граф, пошлите в библиотеку Зимнего. И в штаб. Пусть принесут последние сводки Ставки, карты театров военных действий… Все, что есть под рукой.

— И поживее, шельмы! — добавил Петр, скаля зубы в страшной ухмылке. — Коли через полчаса на сем столе не будет всей цифири и росписей — велю всех на шпицрутены осудить! Лично палкой пройдусь, как Данилыча в старые годы учил!

Фредерикс, забыв про подагру и чины, вылетел из гостиной так, словно за ним гнался сам сатана.

Петр снова опустился в кресло. Дыхание его оставалось тяжелым, клокочущим, боль внизу живота напоминала о себе глухими, пульсирующими толчками — тело, воскрешенное из праха, несло в себе всю тяжесть прежних недугов. Но воля… Воля была сильнее плоти.

— Ваше… Величество, — осторожно напомнил о себе Николай.

— Ну, чего тебе? — огрызнулся Петр, даже не глядя на потомка.

— Книг и газет за два столетия накопилось очень много, — чуть смелее произнес нынешний помазанник божий, придвигая стул поближе. — Возможно, я бы вкратце описал вам… основные исторические события минувших лет… если вы пожелаете, конечно.

Предок прожег его все еще полубезумным, но постепенно остывающим взглядом. В нем проснулся человек, всю жизнь проявлявший феноменальную способность учиться.

— Ладно. Покуда книги волокут, рассказывай, — хмуро буркнул первый император. — Много языком не болтай, говори о главном…

Через двадцать минут двери распахнулись. Как раз, когда Николай Александрович приступил к сжатому повествованию о царствовании своего батюшки, Александра Третьего. Что удивительно — Петр ни разу его не перебил, слушал молча.

Лакеи и офицеры Генерального штаба, согнувшись под тяжестью, вносили в покои кипы бумаг. На стол легли пахнущие свежей типографской краской газеты: «Новое время», «Русское слово», «Речь», строгие ведомственные «Правительственные ведомости». Рядом выросли стопки тяжелых томов в кожаных переплетах — труды Соловьева, Ключевского, военные энциклопедии, статистические ежегодники Российской империи за прошлый год. Следом поручики развернули на ковре огромные, многоверстные карты Галиции, Восточной Пруссии и Польши, испещренные синими и красными карандашными стрелами.

Пользуясь моментом, Николай встал и отошел к окну. А Петр сразу придвинул кресло к столу. Схватив верхнюю газету своими огрубевшими пальцами, он жадно впился глазами в четкие печатные строки. Шрифт был странный — не видно привычных глазу титлов и витиеватых ятей в нужных местах, но смысл слов открывался ему мгновенно, с яростной, пугающей четкостью.

— «Отступление… позиционная война… нехватка фугасов…» — бормотал он себе под нос, комкая газетный лист на полях. — Шельмы… Бездари фортечные… Артиллерию сдать без боя?!! Где пушки? Где бомбардиры?!! Что молчите, дурьи головы?!!

Он отбросил газету, сгреб со стола толстый том Ключевского, раскрыл на первой попавшейся странице и погрузился в чтение.

В тишине малиновой гостиной слышался только шелест переворачиваемых страниц, тяжелое, горячечное дыхание воскресшего исполина и тихий треск дров в камине.

Николай II стоял в тени тяжелой портьеры, не смея шелохнуться. Он смотрел на страшного предка своего рода — босого, в распахнутом халате, с пылающими безумным огнем глазами, который жадно, страницу за страницей, пожирал два столетия пропущенной им истории.

И в этот вечер государь Николай Александрович впервые в жизни с ужасом и тайным, щемящим облегчением понял: власть в Российской империи больше ему не принадлежит.

Глава 2

Часть I. Кризис легитимности

Иван Логгинович Горемыкин не спал всю ночь, но по его старческому, рыхлому лицу с вылинявшими, точно из пакли дерганными бакенбардами этого нельзя было прочесть. В свои семьдесят пять лет председатель Совета министров Российской империи выработал несокрушимую, ледяную броню: абсолютное чиновничье равнодушие к любым катастрофам мироздания. Когда рушится держава, главное — беречь пищеварение, вовремя менять крахмальные воротнички и не поддаваться истерике высочайших особ.

В Малом кабинете Зимнего дворца стоял удушливый, сизый туман. В камине дотлевали березовые поленья, бросая багровые, неровные отсветы на персидский ковер и бронзу канделябров. Пахло бессонницей, остывшим кофе, валерианой и застарелым, едким чадом солдатской махорки, который великий князь Николай Николаевич Младший притащил на своей генеральской шинели прямо из вагона Ставки.

Верховный главнокомандующий — двухметровый исполин, затянутый в походный чекмень, с лицом худым, нервным, похожим на клинок черкесского кинжала, — яростно мерил кабинет шагами. Каждая половица под его тяжелыми сапогами отзывалась жалобным скрипом.

— В каземат! — гремел великий князь, хлеща себя сыромятной нагайкой по голенищу так, что звенели серебряные шпоры. — Немедля в крепость! Под тройной караул кавалергардов! Запереть на семь замков, пока вся столица на дыбы не встала! Ники, ты соображаешь, что к утру передаст Бьюкенен в Лондон? Что напишут парижские газеты? Что в Петрограде из крещенской проруби вынырнул какой-то мужик сомнительного происхождения, назвался Петром Первым, а правительство посадило его в малиновые покои, поит горячим сбитнем и кланяется в ноги? Это же позор! Крах фронта! Немцы от хохота надорвут животы!

— Николай Николаевич, умоляю… тише, — глухо, едва шевеля белыми губами, отозвался император.

Николай II сидел за массивным столом, уронив голову на ладони. Глаза его, налитые воспаленной краснотой, смотрели в одну точку на полированном зеленом сукне. Пальцы машинально крутили тонкий серебряный карандаш Фаберже — крутили, пока хрупкий грифель не хрустнул и не рассыпался черной пылью.

— Аликс только уснула. Ей трижды кололи морфий… Сердце не держит.

— Шпион, говорите? — раздался из темного угла елейный, дрожащий от мистического экстаза голос.

Обер-прокурор Святейшего Синода Владимир Карлович Саблер сидел на самом краешке ампирного кресла, прижимая к груди пухлые, белые, как просфоры, руки.

— Побойтесь Бога, Ваше Высочество! Какой шпион? Я стоял в пяти шагах. Я видел знамение небесное. Вода в Иордани закипела ключом без огня! Крест серебряный в руках владыки Владимира дрогнул, пар от ледяной воды поднялся яко кадильный фимиам! Это кара нам за малодушие, за отступничество… или милость неизреченная! Воскресение во плоти! Кость от кости, жила от жилы! Как мы посмеем поднять руку на строителя державы, вернувшегося судить живых и мертвых?

— Заткнитесь, Саблер, или я прикажу коменданту вышвырнуть вас на мороз без шубы! — рявкнул великий князь, нависая над обер-прокурором. — Судия нашелся! У меня под Лодзью полки в мерзлой глине гниют, снарядов на три дня боя осталось, винтовки у павших под огнем подбирают, а Синод собирается кликушествовать перед фокусником из бродячего балагана?

Горемыкин