Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
— И ноут мой заберут первым делом! — Артём вдруг вцепился в крышку ноутбука обеими руками. — Там же компилятор, Сав! Его скопировать минута, флешку воткнул, и всё. У кого-то в подвале наши грелки, твоя сеть, а я там половину ещё не задокументировал, они ж её поломают и даже не поймут, что поломали…
Костяшки пальцев у него побелели. Тут-то я и понял, чего он боится по-настоящему. За меня он, видно, отбоялся ещё весной и успел к этому притерпеться. А компилятор был свежий, едва заработавший. Судя по тому, как Артём прижимал крышку, отдавать его чужим людям на флешке он не собирался ни за какую крышу.
— Остаётся ждать. — Глеб подвёл в журнале черту под своей строкой.
— Ждать значит, что придут, когда им удобно. В шесть утра, с бумагой и понятыми. Ты будешь спать в подвале, Артём на раскладушке. — Я встал из-за стола. — Сам я к ним не пойду. И сидеть ждать, пока придут, тоже не буду.
— Так это ж… — Артём развёл руками над своей паутиной. — Это ж все варианты.
— Значит, не все.
— Перечисли, — потребовал Глеб.
Вместо перечня я сложил Артёмову паутину вчетверо и затолкал её в задний карман джинсов. Пустая банка из-под мёда стояла на ступеньке со вчерашнего вечера. Подняв её на просвет, я разглядел на дне один засахаренный липкий ободок.
— Мёд кончился, — сказал я. — Схожу в город.
Глава 19
Дорога, как всегда, заняла часа полтора, вдоль трассы по солнцепёку. Чутьё к концу линии сжалось до моих обычных десяти шагов. Автобусы проносились мимо, обдавая пылью и горячим выхлопом. И каждый я провожал с тихой радостью, что сижу не в нём. На въезде, у кольца, я поравнялся со стеклянным торговым центром, мимо которого ходил не раз. Из витрин на меня глянул я сам, пыльный до колен. На этот раз я толкнул вертящуюся дверь и поднялся на эскалаторе на третий этаж. В кассе я взял билет на ближайший сеанс. Девушка за стеклом спросила, какой ряд. Я ответил, что любой.
Зал оказался маленький, на сотню кресел, и пахло в нём попкорном и холодом из кондиционера. Рубашка, мокрая после трассы, сразу остыла и прилипла к лопаткам. Поёжившись, я сел подальше от решётки под потолком. Кроме меня, там сидели трое. До каждого мои десять шагов дотягивались без труда, поэтому, когда свет погас и на экране загрохотало, я по привычке стал слушать чутьём зал.
Через два ряда передо мной развалился курьер в жёлтой куртке, с квадратной сумкой на соседнем кресле. Ступни у него гудели после смены, на правой пятке набухла мозоль. В телефоне каждые пару минут вспыхивал новый заказ, а он на него даже не косился. Минут через двадцать он отключился. Пульс у него сполз до шестидесяти. У прохода сидела женщина в офисной блузке, с бейджиком, который она так и забыла снять. Шея у неё окаменела от плеча до затылка. В сумке на коленях жужжал телефон. Всякий раз она нащупывала его через сумку, но так ни разу и не достала. В первом ряду устроился старик, поставив палку между колен. Слуховой нерв слева у него почти погас, справа еле теплился. Поэтому старик смеялся на полсекунды позже экрана, громко и с удовольствием. У меня зудели руки на всех троих разом… Пришлось сунуть ладони под мышки и сидеть так.
О фильме рассказывать нечего. Там много взрывалось, а герой прыгал с крыши на крышу и ни разу не подвернул ногу. На третьем прыжке я уже морщился за его голеностоп.
Женщина в блузке выскользнула из зала, не дождавшись конца, и телефон так и не достала. Шею у неё к тому времени отпустило. К выходу она шла, впервые за весь сеанс поглядывая по сторонам. Курьер проснулся от света и, подхватив сумку, умчался. Старик долго выбирался из кресла, опираясь на палку и бормоча, что раньше кино снимали лучше. А я досидел до конца титров. Они ползли белым по чёрному, имена, должности, опять имена. В десяти шагах вокруг меня не осталось ни одной больной шеи, и руки под мышками наконец перестали зудеть. Пустой зал понемногу светлел, так что под креслами стал виден рассыпанный попкорн, вдавленный в ковролин. В дверях выросла уборщица с совком и шваброй. Покосившись на меня и на экран, она привалилась к косяку ждать. Только когда экран погас совсем, я поднялся. Попкорн хрустнул у меня под ботинком.
На рынке я взял у той же тётки, что и в мае, две банки цветочного. На них и на билет ушла вся мятая сдача, какая оставалась у меня от меди. Тем же путём, по трассе, я побрёл обратно и дома был к пяти. У калитки я не утерпел. Свинтив крышку, я трижды зачерпнул пальцем прямо из банки, не дожидаясь ложки. Ядро отозвалось в груди тёплым толчком. Дорожная пыль на зубах сразу стала мне безразлична. Когда Артём высунулся из люка спросить, где меня носило полдня, я сказал как есть.
Вечером к нам приехала Поля. Я сам написал ей адрес на следующий день после ночи под черёмухой. Прятать от неё дом, который знал капитан, было уже смешно. Только сегодня, сдав свой экзамен в универе, она смогла выбраться. В девятом часу я поймал её чутьём на линии, у Клавиного штакетника. Сердце у неё частило после бега от остановки, левый кед натёр пятку до волдыря. При этом Поля бодро шагала и тащила под мышкой свёрток.
— Ещё один кот! — заорала она от калитки вместо «здрасьте». — Их пять! У тебя тут кошачий санаторий, что ли?
Она пихнула калитку коленом, потому что руки были заняты. Свёрток оказался кухонным полотенцем в синюю клетку, завязанным узлом. Поля всучила его мне. Сквозь ткань в ладони пошло тепло.
— Держи, тёплый ещё. Мать со смены передала, я её у проходной ждала. Это брак, мятые, их всё равно списывают.
В полотенце лежали два кирпичика серого хлеба, один с лопнувшим боком, другой примятый с угла, будто на него сели. Пахло от них так, что у меня свело живот. И тут же, прямо на дорожке, я отломил горбушку. Мякиш внутри ещё держал тепло. Ради таких горбушек, честно говоря, стоило сюда попадать!
— Сразу говорю, мать нормально! — Поля плюхнулась на