Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
— Нормально, — подтвердил я.
Сбор её был тут ни при чём. Я сам поправил её маме утолщённую стенку левого желудочка и сосуды в почках, прямо в больничном коридоре, в ту же ночь, когда старуха с соседней каталки учила меня есть чеснок по зубчику. Только я бы не взялся спорить об этом с Полиной мамой ни сейчас, ни через десять лет. Пусть хвалит свой сбор…
— И ещё столбик завела, рядом с давлением. — Поля закатила глаза. — Сколько за квартиру отдать. Кому, не спрашивает. Говорит, Поля, ты отдашь. На чужие, говорит, не живём. И домой хочет к июлю, дверь уже заказала, железную, с двумя замками…
— Скажи ей, что не надо.
— Сам скажи! — фыркнула Поля. — Она тебя сперва накормит, а потом с лестницы спустит.
Спорить я не стал. Какие там деньги за съём, если дверь у них повисла на одной петле из-за меня? Должен тут был я. Только объяснить это её маме я бы не сумел. Она приняла бы это за жалость, которой, судя по всему, не терпела.
Хлеб выманил из кухонного люка Артёма, а за ним, щурясь на вечернее солнце, вылез и Глеб.
— Поля! О, хлеб! — Артём уже тянул руку к полотенцу. — А ты знаешь, где он сегодня был? В кино! Один! Посреди дня! Мы тут, значит, модель угроз рисуем, а он…
— Чего-о? — Поля уставилась на меня так, будто я признался, что ем котов. — Ты? В кино? На что?
— На ближайший.
— Название!
— Не помню. Там прыгали по крышам.
— Это ж для двенадцатилетних! — Она захохотала, запрокинув голову. — Ты один попёрся на эту муть, ну ты де-ед, ну реально! А меня позвать? Я б тебе хоть рассказала, кто там с кем и почему всё взорвалось…
Я пожал плечами и откусил от горбушки. Полосатый тем временем оттеснил серого и полез Поле на колени. Про кино она тут же забыла.
— А это кто? Новенький! Как зовут?
— Нахлебник, — сказал я. — Так его бабка с сорок первого звала, когда гнала с участка.
— Фу-у! Ты чё! — Поля прижала кота к себе. — Это ж обзывалка, какое это имя! Смотри, он полосатый, как арбуз. Арбуз!
— Баг, — предложил Артём с набитым ртом. — Пролез через забор, как баг мимо тестов. Живёт теперь в продакшене.
— Чё?
— Глеб, а ты? — Поля развернулась к Глебу, который как раз примеривался к хлебу. — Тём говорил, ты тут всё по журналу пишешь.
— Что говорил?
— Всякое. — Она прищурилась. — Ну, так как ты его назовёшь?
— Пятый, — отчеканил Глеб.
— Пятый⁈ Как в поликлинике, что ли? С номерком?
— В журнале он пятый. По порядку поступления.
— Зану-уда ты!
— Допустим.
Полосатый свернулся у Поли на коленях, подобрав под себя лапы, и замурлыкал басом. К тому, как его назовут, он был глубоко равнодушен.
За столом во дворе мы ели хлеб, ломая его руками и макая в мёд из новой банки. Глеб сперва взвесил свой ломоть и только потом откусил. Рядом он положил раскрытый журнал, на странице с экзаменом, переписанной начисто. Поля сидела напротив, с котом на коленях. Я заметил, как она скосила глаза на исписанный лист. Даже вверх ногами буквы у неё складывались быстрее, чем многие читают как положено. Губы у неё шевелились.
— «Учитель вне зоны», — прочла она вслух. — А учитель кто?
Глеб поднял голову от весов. Врать он не умел вовсе, и за столом об этом не знала одна Поля.
— Он, — сказал Глеб и кивнул на меня.
Артём поперхнулся хлебом и закашлялся. Поля промолчала и долго разглядывала меня поверх кота. Веснушки у неё на носу проступили ярче, потому что сама она побледнела.
Скоро Глеб унёс журнал к себе в подвал. Артём, повздыхав, утащился за ним, хотя делать ему внизу было нечего. Люк за ним закрылся аккуратно, без стука. Мы с Полей перебрались на крыльцо. Солнце ушло за яблони, двор налился сизой тенью. От земли потянуло сыростью. Я спустил закатанные рукава рубашки. Ступенькой ниже лежали коты, все, кроме полосатого, который так и не слез с Полиных колен.
— Сав, — начала она, не поднимая головы. — В мае ты сказал «позже». Щас июнь кончается. Позже — это когда?
— Экзамен-то сдала?
— Я ж тебе писала, что сдала. — Она легонько дёрнула кота за ухо, и тот только прижал его к голове. — Не съезжай.
— Обещание в силе.
— В силе, ясно. Когда?
— Не сейчас.
— Его ты учишь. — Она мотнула подбородком на дверь в кухню, за которой был люк. — Его можно?
— Его я учу греть воду в стакане.
— А меня даже воду греть нельзя?
Я промолчал. Объяснять было долго, а главное, нельзя. Да и что я, собственно, затею? Этого я и сам пока не знал. Знал только, что затевать придётся наверху, там, откуда в восемь двадцать звонят в отдел. Если дверь окажется не той, в списки на обход угодят все, кто рядом со мной. Поля с мамой в одном таком списке уже побывали. Маму после него приложили спиной о косяк…
Вслух я заговорил о сессии, которую ей надо закрыть без хвостов, и о маминой железной двери с двумя замками. Оттуда я перескочил на хлеб, который у них на заводе пекут лучше любого магазинного. Так, гладко и ни о чём, я мог говорить часами. Привычка осталась у меня с палатки безнадёжных. Тамошним раненым до утра было не дотянуть, и правда им была уже ни к чему…
— Ты щас опять много слов сказал и ничего, — перебила Поля, глядя на кота. — Я ж вижу. Ты затеял.
— Мёд кончился, вот и затеял поход в город.
— Ага. И в кино.
Губы у неё сжались в нитку. Злость