Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

В конторе пахло сухим подорожником, чернилами и старой овчиной.

Когда затворили дверь и заложили ставни, с потолочных полатей давильни слез и прибежал в избу стрелок — сухонький, вертлявый мужичок лет сорока с бегающими глазками и трясущимися руками. Он с порога мелко перекрестился на столичного гостя и забился в угол за печку.

Демьян тем временем придвинул к себе свечу и молча полистал лежавшую на столе амбарную книгу, разлинованную в три ровных столбца. Бухгалтерию он ненавидел с детства, но разбирать чужие счёты умел. Книга удивила даже его, потому что самозванец не воровал. Каждая горсть мужицкого льна и пеньки была проведена по твёрдой цене, сдельная плата сходилась до полушки, а в углу под лавкой стояли образцы товара — бухты каната и глиняные кувшины с прозрачным, как слеза, маслом первого жима.

— А печать кто резал? — Демьян поднял со стола плашку, на которой с пугающей точностью была выведена виверна.

— Моя работа, боярин, — подал голос из-за печки сухонький Филат, невольно приосанившись. — Рука монастырская, уставная. Три года в Чудовом грамоты переписывал, пока за квасную недостачу не попросили. Хоть сейчас на сургуч ставь — родная мать от настоящей не отличит!

— Талант, — признал Демьян, откладывая плашку. — Как звать-то тебя по-настоящему, хозяин? Не Вевериным же мне тебя до утра величать.

Самозванец стоял у угла над широкой деревянной бадьёй с колодезной водой. Он уже стащил через голову свой чёрный кафтан со стоячим воротником, бросил его на лавку и теперь зачерпнул полный ковш, собираясь опрокинуть себе на макушку.

— Клим меня звать, — буркнул он. — Воронец. Покойного боярина Степана Воронцова из Залесья знал? Вот я его. Только с левого крыльца, от дворовой девки. Братья законные после похорон со двора в одной рубахе выставили, чтобы под ногами не путался… Господи благослови, хоть смою наконец эту крушину проклятую, вся башка от неё огнём горит, да и перед вами ломаться больше незачем.

Демьян оказался рядом раньше, чем первая капля упала из ковша, и цепко перехватил его запястье.

— Поставь ковшик на место, Клим Воронец, — сказал он совершенно серьёзно. — Даже не вздумай смывать.

Клим нахмурился, глядя на его пальцы:

— Это ещё какого рожна? Вы ж меня раскусили.

— Мы — раскусили. А Лютый с Коршуном и южные стрелки в лесу — нет. — Демьян отпустил его руку, вернулся к столу и застегнул на шёлковой рубахе четвёртую пуговицу. — Садись за стол, побочный брат, будем думать. Меня батюшка мой с правого крыльца спустил, с законного, а сидим мы с тобой в одной яме. Давай считать, что у нас есть на руках.

Клим нехотя поставил ковш на край бадьи, вытер ладони о порты и сел на лавку напротив. Молодой Лыков пристроился с краю, не сводя с Волконского напряжённых глаз.

— Считаем людей, — Демьян положил перед собой на стол арбалетный болт. — У тебя здесь двое немых кузнецов с молотами да отец Филат, который с десяти шагов по воронам мажет. У нас с Игнатом Афанасьевичем — трое его дворовых с рогатинами да тройка моих вяземских дружинников, что сейчас в усадьбе у озера бочки стерегут. Десять человек, из которых настоящее боевое ремесло знают только трое вяземских. А против нас — двадцать головорезов Лютого и неведомый отряд наёмных убийц за болотом, человек пять или шесть, с боевыми самострелами.

— И мужики мои деревенские не вояки, — мрачно кивнул Клим. — Как увидят ватагу с топорами да стрельбу — разбегутся по погребам, и правильно сделают, у них бабы да ребятишки. Если примем бой здесь, на мельнице, — нас просто сожгут вместе с амбарами и прессом.

— Значит, принимать бой на мельнице нельзя ни в коем случае, — отрезал Демьян. — И ждать завтрашнего вечера, пока сюда прискачет Лютый, а из ельника в спину ударят южане, — тоже смерть. Единственный способ уцелеть десяти против тридцати — это заставить эти две стаи перегрызть друг друга без нашего участия.

Лыков подался вперёд, оперевшись локтями о колени:

— Но как вы их стравите, господин Волконский? Люди Коршуна идут по большому тракту с озёр, а эти южные лежат за болотом в ельнике. Они даже не встретятся!

— На мельнице — не встретятся, — согласился Демьян. — Потому что на мельнице светло, людно и места много. Южане не полезут в открытую сечу с разбойниками, они просто подождут в кустах, пока Лютый сделает за них всю грязную работу и вздёрнет нашего рыжего на воротах. Чтобы они сцепились насмерть, нам нужно самим выманить обе шайки прочь от деревни. В одно и то же тесное место. И непременно глубокой ночью, в темноте, где никто не разберёт, кто свой, а кто чужой.

Клим подался над столом, нахмурившись:

— Погоди, столичный. Ты говоришь — свести их в одном месте. Но с какой стати эти твои южане вообще полезут в драку с людьми Коршуна? В кабаке они наверняка слышали про Коршуна и его планы. Не проще ли им отсидеться в кустах, подождать, пока Лютый своими руками вздёрнет меня на воротах, а ночью тихо подойти к остывшему телу и срезать башку в мешок?

— На мельнице они бы ровно так и сделали, — кивнул Демьян. — Сидели бы в ельнике и смотрели, как Лютый жжёт твой двор. Потому я и говорю: на мельнице оставаться нельзя. Им нужно подкинуть весть, что ты бежишь из уезда вместе с казной. Тогда ждать не сможет ни тот, ни другой, ведь упустишь тебя сегодня — завтра ищи ветра в поле. Куда отсюда вообще можно уйти с грузом, если на тракте разъезды Коршуна?

— Только водой, — не задумываясь ответил Клим. — Через Большое озеро на правый берег, я туда масло возами отправляю. Если пустить слух, что я нанял барку и ухожу за озеро, то и южанам, и Лютому придётся перехватывать меня на берегу у причала, пока я не отчалил.

— Уже теплее, — сказал Демьян. — Только если сказать, что ты сидишь на берегу с вечера до утра, проку не будет. Одни придут по твою душу с сумерек, вторые притащатся к третьим петухам, и разминутся на три часа. Чтобы они столкнулись лбами, их нужно зажать в одно узкое время. Будто ты не ночуешь