Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Боярин, — тихо сказал Мирон, и вот тут он посмотрел на Клима с такой надеждой, что у того свело скулы. — Александр Владимирыч. А дружина-то твоя государева когда подойдёт? Нам бы до завтрева продержаться только. Уж мы бы с мужиками…

Вот он, подумал Клим. Вот он, твой вексель, Воронец, и срок по нему вышел. Месяц ты платил по чужому имени чужой славой, и платёж шёл гладко. Теперь по векселю пришли.

— Мои люди уже в дороге, старик, — сказал Клим.

Сказал он это ровно, чуть небрежно, с той спокойной скукой в голосе, с какой настоящий хозяин говорит о вещах давно решённых. Интонация была снята с Арены и отработана до блеска. Она действовала на людей, как тёплая печь.

— В дороге?.. — Мирон расцвёл на глазах, разгладился, даже шапку надел. — Ну слава богу. Слава богу! А я уж, грешным делом… Пойду мужикам скажу, а то шепчутся. Работайте, скажу, спокойно, боярин всё удумал!

Он покатился через двор лёгкой рысью, на ходу что-то радостно бросил мужикам у доски, и те заулыбались, закивали, налегли на работу веселей. Добрая весть побежала по двору сама, без догляду, от человека к человеку, как огонёк по сухой соломе.

Клим стоял у кадок и смотрел на это со стороны.

Во рту у него было сухо, как в жмыховом коробе. Никаких людей ни в какой дороге не было. Нет за его спиной ничего, кроме пьющего дьячка, двоих немых да печати, резанной на яблоневом спиле. Завтра к вечеру сюда придут двадцать конных с топорами, и блеф, кормивший три деревни целый месяц, вскроется.

Он поймал себя на том, что прикидывает, сколько возов масла успеет уйти за реку до завтрашнего вечера, и усилием остановил счёт. Возы были не главное.

Главное стояло по всему двору и улыбалось, глядя на него. И вот это главное придётся как-то защищать.

* * *

После полудня у пресса дал трещину нижний подпятник — дерево ещё держало натуг вполсилы, но до завтрашней смены могло не дожить. Запасных кряжей в сушилке не осталось, и ближе к вечеру, оставив у воротов двух подручных мужиков, Клим отрядил братьев Жердевых с топорами за болотную гать, чтобы свалить берёзу на замену.

Вернулись они через час. Без дерева.

По их шагу Клим понял всё раньше всяких объяснений. Близнецы всегда ходили вразвалку, как два гружёных воза. Сейчас они шли быстро и след в след, оглядываясь на ворота.

У Фомы был распорот левый рукав. Прореха шла от запястья к локтю, сукно вокруг неё намокло и потемнело, с пальцев старшего брата на утоптанную землю капало красное. В здоровой руке он сжимал толстую стрелу с гранёным наконечником и клок тёмного дорожного плаща.

В конторе Фома разжал кулак над столом, и железо стукнуло о доски.

— Господи, твоя воля, — сказал Филат от печки и перекрестился, будто на стол положили гадюку.

Клим запер дверь на засов. Усадил Фому на лавку к свету, вспорол рукав до плеча и выдохнул. Рана шла вдоль кости, длинная, но неглубокая — резанули наотмашь. Повезло. Клим кивнул дьячку на сундучок с чистым тряпьём и подорожником, а сам повернулся к Ерёме.

— Показывай.

Ерёма хлопнул себя по бедру, показал два пальца у глаз и махнул в сторону старой гати: смотрели на мельницу. Из ельника, с бугра, откуда весь двор как на ладони. Братья вышли на соглядатая случайно, со спины, когда выбирали берёзу покрепче. Тот лежал под выворотнем во мху. Фома шагнул взять его за шиворот — чужак крутнулся ужом, полоснул снизу ножом по руке, оставил в пальцах кузнеца клок собственного плаща и ушёл через трясину.

Ерёма развёл ладони и показал пальцами подковы: за болотом, у сухой гривы, кузнецы видели примятую траву и свежие следы коней. Не один, значит, приполз — за топью в лесу стоят ещё люди.

Филат перевязывал Фому, и руки у него снова тряслись, хотя с утра дьячок не брал в рот ни капли.

Клим взял со стола стрелу и повертел в пальцах.

Штука была нездешняя. Арбалетный болт — гранёная бронебойная головка воронёной стали, точёное древко, вощёное оперение. Обычная уездная ватага с такой снастью не хаживала отродясь. Тем хватало топоров, кистеней да рогатин, вся их сила была в наглости и числе. А эта игрушка стоила как справная лошадь. Такую берут не мужиков пугать.

Клим положил болт рядом с клоком чужого сукна и посмотрел на них так, как смотрел когда-то на два столбца в отцовской книге, которые вдруг сошлись не на ту сумму.

Коршун, видать, решил не просто пугнуть открытым налётом. Судя по снасти, Гордей Силыч не пожалел серебра и прикупил для расправы над «столичным боярином» серьёзных наёмных стрелков со стороны.

У Клима неприятно похолодело под ложечкой.

Одно дело — ждать завтра к вечеру пьяную ватагу с топорами, от которой ещё можно отбиться за крепким тыном. И совсем другое — знать, что за болотом в ельнике уже прячутся люди с арбалетами, которые просто снимут тебя болтом через окно, как тетерева на току.

— Бежать надо, — сипло сказал Филат. Он затянул узел и теперь крестился в пустой угол, впрок. — Клим. Климушка. Послушай меня, я в бегах третий год, я эту науку шкурой выучил. Это ж они нас уже в клещи берут! С тракта завтра Лютый с топорами навалится, а с болота эти с железом подожмут — нас тут до завтрашней ночи между двух камней в муку сотрут, и как звать не спросят! Пока смеркается — лошадей в повод, ларец в суму, и лесами на полночь, к Поморью! Народ там тихий, пересидим годик… Своя-то шея дороже чужого имени, Климушка!

Клим не перебивал. Он подошёл к окну и посмотрел во двор.

День клонился к закату, длинные тени от навесов легли через весь двор. Работа не стихала. Подручные мужики вполсилы дожимали ворот у пресса, золотая струйка масла бежала в липовую кадку, у амбара грузили подводу за реку. Бабы под навесом допели одну песню и завели другую. А у угольной доски топтался мужик из дальней деревни, третьего дня принятый в артель, водил заскорузлым пальцем по строчкам и искал своё имя. Нашёл и заулыбался.

Месяц назад эта волость подыхала молча, как подыхает скотина в бескормицу. Сделал её живой он — своим прессом и своей башкой. Понадобилось только прикрыть дело чужой вывеской, потому что без вывески его