Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд
Но прежде, под светом луны, падающего в комнату через окно на скошенном потолке, я мелким убористым почерком записала все, что вспомнила из лекций по истории России XIX века.
Значение имела любая информация: имена, даты, ключевые ошибки заговорщиков. Память историка цеплялась за малейшие детали. Кто оказался предателем или трусом, кто выстоял под следствием, кого сослали в Сибирь или арестовали. Возможно, используя эти знания, у меня получится воздействовать на Дмитрия и заставить его действовать иначе?
А для этого — вот проклятье! — придется сойтись с ним ближе.
Закончив работу, я спрятала записи на дно сундука и легла на кровать, впервые ощущая, что засыпаю с надеждой, что завтра все будет иначе.
Не успела я сомкнуть глаза, когда меня толкнула в плечо Прасковья Ивановна.
— Подъем, грешная! — хрипло прошептала она. — Барин велел тебя выпороть.
Глава 7
Ничего не понимая спросонок, я накинула платье и, сунув босые ноги в башмаки, поплелась вслед за экономкой. Она привела меня на задний двор, пропахший прелым сеном и удушливым смрадом выгребных ям.
Я толком не успела сообразить, что происходит, как двое дюжих конюхов подхватили меня под руки и уложили на лавку лицом вниз.
— Ишь, загордилась она! — долетел до меня ядовитый смешок Глашки, которая притащилась посмотреть, как меня будут наказывать. — Сейчас тебе хвост-то поприщемят, фаворитка недоделанная.
Я задохнулась от стыда и ужасающего чувства унижения, когда мне резко задрали подол, обнажая спину и бедра. За подобное обращение в наше время засудили бы извергов, раздули такой скандал, что мало бы никому не показалось. Но здесь и сейчас я была просто вещью, которую следовало проучить за дерзость.
Первый удар плети сорвал с моих губ протяжный всхлип. Меня будто полоснули по коже раскаленным прутом. Я впилась зубами в собственное запястье, прокусывая его до крови, чтобы не закричать.
Не дождутся! Только не перед этой сворой, жаждущей моего падения.
Раз. Два. Три. Пять. На десятом ударе я потеряла счет, провалившись в багровую муть, застилающую глаза. Каждый удар выбивал кислород из легких, а тело горело так, будто меня заживо поджаривали на медленном огне.
Когда все закончилось, меня просто спихнули с лавки, как мешок с картошкой.
— Иди, работай! — с ухмылкой бросил конюх, вытирая пот со лба. — В другой раз умнее будешь и запомнишь, что перечить барину — себе дороже.
Кое-как, придерживаясь за лавку, чтобы не упасть, я поднялась и поплелась к черному входу. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в избитом теле. Хотелось рухнуть на землю и умереть, но я упрямо продолжала ползти вперед.
— Танюша, больно? — подскочила ко мне Фекла, едва переступила порог людской. Она сунула мне в руки мокрую тряпку и шепнула, чтобы никто не слышал: — Приложи, пока Прасковья не видит. Ох, и лютует она сегодня…
Рабочий день после порки превратился в сплошную пытку. Экономка будто нарочно отправляла меня на самую грязную работу, заставляла тягать тяжести и выгребать золу.
Меня не покидало горькое ощущение от упрека Дмитрия, что я сама хватаюсь за тяжелую работу.
Ага, как же! Мне же велено восстанавливать здоровье. Порка как раз этому способствует. После такой экзекуции не то, что двигаться, лежать больно.
Еще одна неделя пролетела в изнурительном труде. Подъемы в пять утра уже не пугали. Рук я обычно не чувствовала к вечеру, натягавшись ведер с водой. От молочной сыворотки и соли, которой чистили подсвечники, подушечки пальцев превратились в сплошные мозоли. Спина и ноги ныли от бесконечной беготни по лестницам. И отдельной песней была однообразная еда, от которой желудок сжимался в тугой комок.
Меня поражали кулинарные шедевры девятнадцатого века. При том, что господам подавались вполне съедобные и даже изысканные блюда, слуг ежедневно кормили щами, в которых плавали одинокие листья капусты и подозрительные куски сала. К тарелке щей прилагался черствый хлеб, а на ужин обычно подавали кашу и чай. По четвергам в доме готовили рыбу, а в выходной всем раздавали по куску сладкого пирога.
Первые дни я устраивала молчаливую забастовку, не желая хлебать непонятную бурду. Но через три дня тяжелой работы сдалась, проклиная все на свете, потому что голодная я бы рухнула посреди коридора без сил. Теперь же молча поглощала выделенный паек, глотала горячие ложки каши, стараясь не думать, как и в каких условиях это было приготовлено.
— Таня, ты чего это? — Фекла уставилась на меня, когда я за вечерним чаем машинально придвинула к себе обрывок газеты, неизвестно откуда взявшийся на столе.
Проклятье! Неграмотная горничная не могла с таким интересом рассматривать заголовки.
— Картинки смотрю, и на буквы чудные. Они букашек напоминают, не находишь? — соврала на ходу.
Но Фекла, видимо, не первый день за мной наблюдала и подмечала вещи, на которые я совершенно не обращала внимания.
— А кто вчера пересчитал стопку простыней быстрее, чем Прасковья? И Глашку ты поправила, когда она исковеркала название французского десерта, — указала девушка на явные огрехи, вынуждая меня замереть с недонесенной до рта ложкой. — Ты будто заново родилась. Говоришь иначе, ходишь, расправив плечи, и смотришь на нас так, будто все знаешь.
Я заставила себя сунуть ложку в рот и прожевать содержимое, прежде чем проглотить. Затем посмотрела на подругу, которая невольно поежилась, и перевела взгляд на Глашку.
С Феклой-то ладно, не выдаст. А эта кривозубая змеюка следила за каждым моим шагом и, вероятно, точно также подмечала странности. Гадина метила на мое место и явно искала повод, чтобы еще сильнее меня очернить. Недаром постоянно крутилась возле моего сундука и принюхивалась к вещам.
Знала бы она, что в молитвеннике спрятан документ, способный вынести приговор десяткам дворянских семей. Нет, надо срочно перепрятать записи. Вот только куда?
Накал подозрений нашел выход в бельевой, где Прасковья билась над амбарной книгой, что-то яростно вычеркивая и бормоча под нос