Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— А мне выходных середь недели не надо, деточка, — внесла Любовь Степановна последнюю поправку в свою строку. — Я привыкшая. Мне суббота с внуками, и будет с меня.

Монтажники, закончив разметку, отчитались, оборудование привезут и поставят послезавтра, за день управятся, доплата по факту.

Денисов тем временем вёл у сетки свою тихую войну, он уже дважды вписал себя во все смены подряд, и я дважды его вычеркнул.

— Кирилл, слово «посменно» относится и к тебе.

— Но лицензионный пакет… — начал было он.

— Пакет ты и из дома соберёшь, сам говорил, что половина работы, это переписка. Отдых входит в требования охраны труда, ты же не хочешь нарушать регламент?

Удар по регламенту достиг цели, Денисов страдальчески сдался и дал себя вычеркнуть. Ксюша, наблюдавшая эту борьбу, тихо фыркнула в сторону, но с богатой интонацией, я в очередной раз отложил это фырканье в ящик «не сегодня». Ящик тяжелел.

Клинику мы сворачивали на ночь аккуратно, как Люба свою тетрадь.

Сдача смены у стойки шла по этой самой тетради и напоминала передачу агентурной сети, Любовь Степановна вела пальцем по строчкам, а Ксюша слушала и постепенно переставала записывать, потому что записывать было бесполезно, это надо было запоминать.

— Завтра с утра Семёнова с таксой, у таксы швы, а у Семёновой давление, ты ей сразу водички. Потом мальчик с крысами придёт, крыс не бойся, они у него воспитанные, он сам пугливый. Ещё завтра монтажники доедут ставить свою сигнализацию, я им с утра чаю налью и пригляжу, шоб провода не по стенке абы как, а по-людски, в коробах. Ну и эта звонила, с соловьём, спрашивала, можно ли артисту хоть крошечку паштета. Я сказала, доця, нельзя, доктор заругает. Плакала. Ничего, перетерпит. Всё, деточка, я побегла, внуки ждут.

И Любовь Степановна отбыла, оставив стойку в состоянии, которое хотелось сфотографировать.

Следом собралась Смолина. Перед уходом она села в углу приёмной и минут пять, сосредоточенно что-то дописывала в свой планшет, со скоростью человека, конспектирующего по свежей памяти. Я не спрашивал, что именно. Я примерно догадывался, в какой графе прибыло, и графа эта была моя.

— До завтра, Михаил Алексеевич, — кивнула она от двери и вышла.

Караул заступил штатно. Феликс облетел сектора, сел на стойку и доложил в пространство:

— Сектора проверены. Происшествий не предвидится. Но враг не дремлет.

— Враг сегодня разгружал ящики с утра до вечера, — заметил я. — Враг дрыхнет без задних ног.

— Утомлённый враг опаснее отдохнувшего, — не согласился комендант. — Он злее.

Пуховик прошёл в стационар и лёг у фальшстены на своё уже обжитое место, тенью к тени.

«…пост… за спиной тёплый… стерегу обоих…»

Из-под двери «кладовки» тянуло тёплым: тот, кто спал за ней, спал крепко и о карауле не подозревал.

Я гасил свет по помещениям и последним подошёл к окну приёмной.

Напротив было темно. Ни огонька на этажах, ни машин у входа, вывеска в белой плёнке смутно светлела над дверью, и на самой двери, если приглядеться, белел свежий прямоугольник таблички. Утром Саня сбегал и прочитал: «Скоро открытие».

Там было тихо. Слишком тихо для здания, в которое весь день заносили ящики, ни дежурной лампочки, ни сторожа, ни машины у чёрного хода. Здание стояло в полной темноте. Так затихают перед выходом на сцену.

Я уже собирался уходить сам, когда над дверью зазвонил колокольчик.

Я обернулся. На пороге, в проёме, подсвеченном уличным фонарём, стояли двое.

Флаберович и Якубс. Собственными персонами, в трёх шагах, в отличных летних костюмах, отглаженные, посвежевшие, при часах и с дежурными улыбками той выделки, какую ставят дорогие юристы.

Агрессии в них не было, тюремной бледности тоже, от того дня, когда их вели под локти, не осталось и тени. Передо мной стояли два успешных предпринимателя, зашедших по-соседски.

— Добрый вечер, Михаил Алексеевич, — Флаберович чуть наклонил голову. — Не помешали? Мы буквально на минуту. Мы теперь, выходит, снова соседи. Вот, зашли познакомиться заново.

Слово «заново» он положил на стойку аккуратно, как визитку.

— Добрый вечер, — сказал я. — Знакомьтесь.

— А мы, собственно, знакомы, — улыбка Якубса стала на зуб шире. — Просто с тех пор многое изменилось. Мы изменились. Взгляды, подходы… Всё течёт.

Флаберович достал из внутреннего кармана конверт. Плотный, кремовый, с тиснением по клапану, без единой надписи снаружи. Протянул через порог, вежливо, двумя пальцами.

— Торжественное открытие. Через несколько дней. Будем рады видеть вас и весь ваш… — микропауза была отмерена ювелирно, — коллектив. Весь, в полном составе. У нас будет на что посмотреть.

— Весь коллектив, — повторил я. — Щедро. У нас коллектив немаленький.

— Мы в курсе, — мягко сказал Флаберович. — Мы вообще стараемся быть в курсе. Соседи же.

Я взял конверт. Внутри, под папиросной бумагой, лежала карточка, тиснёная рамка, дата, время, адрес дома напротив. Приглашение куда-то.

— Солидно, — сказал я. — А куда именно вы приглашаете, тут не написано. Что открываете, соседи?

— Придёте — увидите, — Флаберович улыбнулся шире. — Сюрпризы, наша новая политика. Мы очень много думали в последнее время, Михаил Алексеевич. О сюрпризах в том числе. Знаете, как это бывает, живёшь, планируешь, а потом жизнь преподносит сюрприз, и всё меняется. Мы решили, что сюрпризы лучше преподносить самим.

О прошлом ни слова. О причине долгого отсутствия ни полслова. Вся беседа шла поверх толстого, гладкого льда, и вежливость этих двоих была хуже любой угрозы, потому что угрозу можно предъявить, а вежливость к делу не подошьёшь.

— Не смеем задерживать, — Якубс глянул на часы. — У вас, вижу, конец рабочего дня. Рады были увидеться. До встречи на открытии, доктор Покровский.

Они кивнули, синхронно, как отрепетированное, развернулись и неторопливо пошли через улицу.

Из темноты стационара на перила стойки бесшумно, одним росчерком, слетел Феликс. Проводил взглядом обе фигуры до противоположного тротуара и доложил вполголоса:

— Товарищ главврач. Разрешите доложить, объекты пересекли улицу и скрылись в логове.

— Вольно, комендант, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив. — Нас позвали в гости.

Колокольчик над дверью ещё дрожал, когда