Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Разрешат?

— Мне — разрешат.

Мартин посмотрел на меня и решил не спрашивать почему.

— И у меня к тебе просьба, — сказал я.

— Какая?

Я положил на стол еще три коробки в ряд.

— Передать вот это. Трём девушкам. Имена и координаты я тебе сейчас напишу. Двух ты и так знаешь.

Он посмотрел на коробки.

Потом развязал бечёвку на одной. Я не стал останавливать.

Мартин открыл футляр.

И минуты полторы не говорил вообще ничего.

Потом очень аккуратно закрыл его, положил на место и посмотрел на меня.

— Кит.

— М?

— Там очень дорогие камни на украшениях!

— Так и девушки замечательные.

— Не сомневаюсь…

— Бриллианты в старой огранке в золоте… Ну не знаю. Очень дорого. — Он показал на остальные две коробки. — Там тоже?

— Там серьги с изумрудами и золотой браслет с сапфирами.

Мартин тяжело вздохнул.

— Три штуки, — сказал он.

— Три.

— Три девушки.

— Три.

— За неделю.

— За неделю, — согласился я.

Он снял очки и стал массировать переносицу.

— Кит. Ты пробыл в этой стране девять дней. Из них две ночи ты вообще не ночевал в гостинице, а один день провёл в Ленинграде.

— Восемь.

— Что восемь?

— Восемь дней. Я приехал второго.

— Тем более! — Мартин всплеснул руками. — Восемь дней! Ты хочешь сказать, что за восемь дней, из которых половину ты сидел на Лубянке и на каких-то дачах, у тебя тут было три женщины?

— Ага.

— И одна из них — я даже не буду называть имён, — но одна из них та, про которую я думаю? Из МИДа?

— Возможно.

Мартин уронил голову на руки.

— Я в этой стране два года, — сказал он в столешницу. — Два года, Кит. Я вчера в Коктейль-Холле не смог познакомиться с шведкой.

— Так ты просто не владел методикой. Я тебе ее объяснил.

Мартин поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом.

А потом засмеялся.

— Кит, у тебя тут не корпункт HTV выйдет. У тебя тут выйдет представительство по улучшению советской демографии. Ладно, все сделаю, подарки передам.

Я взял ручку и стал писать на посольском бланке имена и координаты.

Внуково вечером не выглядел как аэропорт.

Одноэтажный вокзальчик с колоннами, круг для машин, поле за ним и ветер, который тут дул сильнее, чем в городе. Над зданием висел флаг с чёрной лентой. В зале ожидания под потолком работал репродуктор, и из него всё та же надоевшая траурная музыка.

Мартин донёс мой чемодан до стойки и там остановился.

— Дальше меня не пустят.

— Знаю.

Мы постояли, глядя друг на друга, как стоят люди, у которых всё сказано ещё в кабинете, а надо ещё две минуты чем-то занять.

— Похороны отсниму, пленки передам тебе в офис в Нью-Йорке, — сказал Мартин. — На той неделе.

— Спасибо.

Я вспомнил насчет фотографий нахимовцев, спросил можно ли будет через него передать.

— Одним делом больше, одним меньше — махнул он — Присылай. Я договорюсь, чтобы кто-то из дипломатов закинул в Ленинград с оказией.

— Мартин, ты чудо.

— Я педант, — сказал он. — Это разные вещи.

Он снял очки, протёр их и надел обратно — привычка, за которую я его тоже полюбил.

— Кит. Ты там осторожнее, тебя пытать в Вашингтоне будут.

— На дыбе?

— Что это?

— Эх… Два года в Москве, а историю страны не знаешь. В Разбойном приказе — это вроде министерства по-нашему — преступников в средние века вешали за руки на веревке и хлестали плетьми. А еще «грели» горящими вениками.

— Ужас какой… Но мне кажется, ты все-таки не понимаешь, во что влез.

Я понимал.

В нагрудном кармане лежала коробочка красного коленкора, которую нельзя показывать. В голове лежали пять семёрок, которые нельзя забыть.

И ничего из этого я не мог объяснить ни одному человеку в Америке.

— Понимаю.

— А я думаю, — сказал он. — Ты сейчас прилетишь домой героем, тебе будут жать руку, и ты через месяц решишь, что всё кончилось. А оно не кончилось.

— Мартин.

— Что?

— Ты уже второй раз за неделю говоришь, что я очень рискую.

— И буду говорить, — сказал он.

Мы обнялись, неловко, как обнимаются мужчины, которые до этого только жали руки.

Он пошёл к выходу, потом обернулся и поднял правую руку, помахал.

Печатка блеснула под светом ламп.

* * *

Самолёт стоял на бетоне метрах в ста от здания, и к нему шли пешком.

Ил-14. Новенький, серебристый, с красной полосой и надписью «Аэрофлот» вдоль борта. Два мотора, высокий киль, овальные иллюминаторы. По сравнению с той машиной, на которой нас везли сюда из Берлина неделю назад, — совсем другой класс.

Стюардесса у трапа в синей форме и берете проверила билет и приветливо улыбнулась.

— Добро пожаловать на борт!

Внутри было тесно, но опрятно: два ряда кресел, по два и по одному, ковровая дорожка, кремовые занавесочки на иллюминаторах, багажные полки-сетки. Пахло новой кожей и почему-то яблоками.

Салон был заполнен наполовину.

Несколько человек в костюмах, явно дипломаты. Женщина с ребёнком лет пяти. Пожилая пара, говорившая по-немецки.

Моё место было у окна, во втором ряду от хвоста.

Соседнее пустовало, и я успел обрадоваться. Но зря. Сосед появился минут за десять до рулежки.

Он поздоровался по-русски, сел рядом. Пристегнулся и начал копаться в портфеле.

Лет пятидесяти пяти. Худой, высокий, с большой залысиной на голове. Костюм хороший, но старый, тщательно отутюженный. Воротничок рубашки перелицован. На пальце обручальное кольцо.

Моторы прогревались долго и громко, весь самолёт трясся, в багажной сетке над головой что-то дребезжало. Потом машина покатилась, развернулась в конце полосы, постояла — и пошла.

Я такого взлёта не помню больше нигде.

Поршневой самолёт разгоняется тяжело, с натугой, и в момент отрыва тебя не вжимает в кресло, а как будто отпускает: земля вдруг перестаёт держать. Огни полосы ушли вниз и назад. Машину качнуло, потом ещё раз, и в иллюминаторе поплыла Москва.

Она была тёмная.

Не чёрная — в окнах горел свет, шли редкие цепочки фонарей вдоль магистралей, — но по сравнению с любым американским городом такого размера это была