Тридцать шесть - Александр Фрост

Разговор их Морозов не слышал: они ушли в кабинет и просидели там час.

Провожая ротмистра за ворота, он спросил:

— О чём говорили?

— О пленных, — сказал Свешников. — Он спрашивал, как содержат австрийцев в Тюмени и правда ли, что зимой у нас в бараках померло сорок человек. Я сказал: правда. Он записал.

— И всё?

— И ещё об одном, — сказал ротмистр, садясь в седло. — Он спросил, что я стану делать, если получу распоряжение этот дом закрыть.

— И что вы ответили?

— Что исполню, — сказал Свешников. — А он сказал: правильно, иначе нельзя. И, знаете, Александр Петрович, он это сказал так, будто похвалил меня.

Он тронул повод.

— Заключение я напишу нынче же. Дом останется. И — я вам это говорю один раз — больше в это дело я не полезу. У меня в губернии одиннадцать тысяч пленных и сто сорок доносов.

К перелому Морозов пришёл на двадцатый день своего пребывания в усадьбе, и пришёл от вопроса, который задал себе ещё в первую неделю и всё откладывал.

Вопрос был такой: зачем вообще эти вещи брать?

Продать их было почти невозможно: на пристани за такую бляшку давали полтинник, у скупщика рубль. Пять предметов стоили, по здешним ценам, рублей пять.

Держать при себе бессмысленно и опасно.

Показывать некому.

То есть человек полгода ходил в кладовую, отжимал доску и уносил по одной вещи, не имея от этого ни выгоды, ни удовольствия.

Значит, дело было не в вещах.

Значит, вещи были нужны ему для чего-то другого.

Морозов сидел над этим три вечера.

Он раскладывал так, как раскладывал всегда: выписывал возможные мотивы и вычёркивал те, что не выдерживали проверки обстоятельствами.

Корысть — не выдерживала: цены нет.

Месть — не выдерживала: за полгода можно было сделать хозяину куда больше зла, чем вынести пять бляшек.

Страх — не выдерживал: испуганный человек берёт всё и уходит в ту же ночь.

И на третий вечер он записал три оставшихся.

«1) Продать — отпадаетъ: цѣны нѣтъ.

2) Спрятать отъ него — то есть считаетъ, что ему нельзя ихъ довѣрять.

3) Взять свое».

Он посмотрел на третью строку и вернулся к спискам.

Список Ольги Дмитриевны, сорок одна запись за одиннадцать лет. Списки Ивана Ивановича, сорок восемь номеров. Записи Свищова.

И один вопрос, который за два года он ни разу не задал.

У кого именно брали вещи?

Вопрос этот он задал себе не первым — и в этом была его ошибка, которую он после занёс в тетрадь отдельной строкой.

Три недели он искал вора: кто мог, кто имел доступ, кто ходил в кладовую.

И три недели не спрашивал главного, с чего сам же учил начинать всякого младшего в прежней жизни: кому это нужно.

Он объяснил себе, отчего так вышло. Оттого, что в этом деле он с первого дня был не сыщиком, а гостем: жил в доме, обедал с подозреваемыми, разговаривал с ними о том, о чём не разговаривал ни с кем за два года.

Он привязался к ним всем за две недели — и от этого стал хуже работать.

Он попросил у Ивана Ивановича полную опись — не список предметов, а список того, откуда каждый взят.

Опись ему дали на другой день: тетрадь, сорок восемь строк, у каждой — год, место, имя прежнего владельца и способ приобретения.

Морозов прочёл её всю, дважды, и на второй раз стал выписывать способы.

«Куплено» — двадцать девять раз.

«Куплено у наслѣдниковъ» — семь.

«Изъято послѣ смерти владѣльца» — пять.

«Изъято при жизни владѣльца» — четыре.

«Найдено» — три.

Он остановился на четвёртой строке.

Четыре вещи, изъятые при жизни владельца.

— Иван Иванович, — сказал он вечером. — Вот эти четыре. Что значит «изъято при жизни»?

Тот ответил не сразу.

— Это значит, — сказал он, — что владелец не захотел продать, а вещь надо было забрать.

— То есть украли.

— Украли, — сказал Иван Иванович спокойно. — В трёх случаях. В четвёртом — отняли.

— Кто?

— Кондрат в двух случаях, Дементьев в одном. Четвёртый — я сам, в девятьсот восьмом году.

Морозов посмотрел на строки.

Первая — девятьсот шестой год, Тверь. Вторая — девятьсот восьмой, Пермь. Третья — девятьсот одиннадцатый, Псков.

А четвёртая была помечена так:

«1913, іюль. Лунёвъ Е. Ф., Спб. Изъято при жизни владѣльца».

Морозов сидел и смотрел на эту строку долго.

Он проверил себя, как проверял всегда: не ищет ли он совпадения там, где его нет.

Из сорока восьми строк в описи девять относились к людям, ныне живущим в этом доме. Из этих девяти восемь были помечены «куплено» или «куплено у наследников».

И только одна — «изъято при жизни владельца».

Егор Фомич Лунёв.

Содержатель типографии с Охты, у которого в чулане, на комоде, лежала медная табакерка с бляхой на крышке — дедовская, привезённая из Сибири, которую он носил при себе всю жизнь и последний месяц перед исчезновением перестал брать.

Тот самый Лунёв, которого в июне четырнадцатого года увезли из Удельной сюда и который жил теперь в комнате на втором этаже, через две двери от Морозова.

— Иван Иванович. Вы взяли табакерку у Лунёва.

— Взял.

— Когда?

— В июле, — сказал он. — Через месяц после того, как он к нам приехал.

— Как?

— Послал человека к его жене, — сказал Иван Иванович. — Он купил у неё табакерку за двадцать пять рублей. Она продала охотно: вещь была ей не нужна, а деньги нужны.

Морозов очень медленно положил перо.

— А Лунёв знает?

Иван Иванович помолчал.

— Я ему сказал, — проговорил он. — В августе. Я счёл, что честнее сказать.

— И что он?

— Он сказал: правильно, ей деньги нужнее. — Иван Иванович отвернулся к окну. — А после три дня не выходил к столу.

Прежде чем идти к Лунёву, Морозов проверил его по всем правилам — не из недоверия к собственному выводу, а потому, что за два года выучил: версия, к которой пришёл вечером, к утру должна быть обложена фактами.

Он проверил доступ. Лунёв ходил в конюшню чаще прочих: с осени он взялся смотреть за лошадью — не по обязанности, а потому, что попросил сам, объяснив, что в Петербурге у него была лошадь при типографии