Тридцать шесть - Александр Фрост

Он проверил время. Пять пропаж пришлись на сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь. Лунёв приехал сюда в августе.

Он проверил и третье, самое существенное: мог ли тот увидеть, как отпирают хранилище.

Мог. В сентябре Иван Иванович спускался в подпол дважды, и оба раза днём, и оба раза при открытых дверях кладовой, потому что запирать её изнутри было незачем: за шесть лет туда никто не заглядывал в неурочное время.

Оставалось последнее, и Морозов сделал это прежде разговора.

Он проверил, брал ли Лунёв что-нибудь у себя в комнате из общего.

За две недели он был у него дважды и оба раза видел на столе наборную кассу — вещь в этом доме единственную в своём роде и привезённую, как выяснилось, не из Петербурга.

Кассу Лунёву сделали здесь, зимой, по его чертежу: столяр из деревни, за три рубля.

Морозов спросил у столяра — съездил в деревню и спросил.

Столяр помнил хорошо: ящик в две четверти, девяносто шесть гнёзд.

И ещё одно.

— Он мне велел дно двойное, — сказал столяр. — Я говорю: зачем? А он говорит: чтоб не гнулось.

Морозов пошёл к Лунёву в тот же вечер.

Он не стал ни звать его к себе, ни устраивать разговора при хозяине. Он поднялся, постучал и вошёл.

Комната была маленькая и чистая: кровать, стол, полка. На столе — наборная касса, привезённая, надо думать, из Петербурга: деревянный ящик с гнёздами, и в гнёздах литеры.

Лунёв сидел у стола и что-то набирал.

— Здравствуйте, Егор Фомич.

— Здравствуйте, Александр Петрович.

За две недели они разговаривали дважды и оба раза о постороннем.

Морозов сел на табурет и посмотрел на кассу.

— Что набираете?

— Азбуку, — сказал Лунёв. — Для Устиньи. Она неграмотная, а я обещал выучить.

— Успешно?

— Третий месяц, — сказал он. — Она молчит, а буквы знает уже все.

Морозов помолчал.

— Егор Фомич. Я знаю про табакерку.

Лунёв не переменился в лице. Он положил литеру в гнездо, взял следующую и вставил её на место.

— Знаете, — сказал он.

— Она была ваша.

— Дедова, — сказал Лунёв. — Дед из Сибири привёз, он тут на золоте служил. Она у нас в семье шестьдесят лет была. Отец её берёг, я берёг.

Он не отрывался от кассы.

— А в июле её у меня купили. За двадцать пять рублей. У жены.

— И вы промолчали.

— А что мне было делать? — сказал он ровно. — Я сюда сам поехал. Меня никто не вёз связанного. Мне сказали: у нас вам объяснят, — и объяснили. И правду сказать, объяснили хорошо: я тут за девять месяцев узнал о себе больше, чем за сорок четыре года. Я тут не сумасшедший, Александр Петрович. Я тут человек.

Он наконец повернулся.

— Только вещь-то была моя.

В комнате стало очень тихо.

— Егор Фомич, — сказал Морозов. — Я вам скажу, что у меня есть, чтобы вы не думали, будто я беру на испуг.

Он перечислил: доступ в конюшню, время, совпадающее с приездом, двойное дно кассы, заказанное столяру зимой, и строку в описи.

— И это всё?

— Всё, — сказал Морозов. — В суде этого мало. Здесь суда нет.

Лунёв кивнул.

— Пять предметов из хранилища взяли вы?

Лунёв смотрел на него секунды три.

— Я, — сказал он.

Он сказал это спокойно, без вызова и без облегчения, как говорят о чём-то давно решённом.

— Своей табакерки я не взял, — прибавил он. — Вы, может, подумали, что я своё забрал. Нет. Я её нарочно не тронул: как раз своё-то брать было бы воровство.

— А чужое?

— А чужое — не воровство, — сказал Лунёв. — Чужое — это возврат.

Морозов сидел неподвижно.

— Объясните.

И Лунёв объяснил.

Он говорил час с лишним, и говорил так, как говорят люди, которые долго обдумывали и ни разу не произносили вслух.

Морозов слушал и почти не перебивал.

За два года в этом веке он выучил, что признавшегося человека нельзя торопить: тот, кто наконец заговорил после долгого молчания, выкладывает всё сам, если ему не мешать, — и выкладывает то, о чём его не догадались бы спросить.

Началось это, по словам Лунёва, не в сентябре, а раньше — в июле, когда ему сказали про табакерку.

— Я тогда три дня не выходил, — сказал он. — И не оттого, что вещи жалко. Вещь-то — медяшка, я её сорок лет в чулане держал и по два года не вспоминал.

— А отчего?

— А оттого, что он ко мне пришёл и сказал: Егор Фомич, ваша табакерка у меня, я её купил у вашей жены за двадцать пять рублей. И смотрел мне в глаза. — Лунёв помолчал. — Он думал, что делает честно. Он и вправду мог не говорить, я бы век не узнал.

— И что вы?

— А я сказал: правильно, ей деньги нужнее. — Он усмехнулся. — И три дня лежал и думал: а меня-то кто спросил? У меня жену спросили, а меня нет. А я вот он, живой, в двух шагах, на втором этаже.

Он поднял глаза.

— Тогда я и стал считать.

Считал он с сентября, а началось с разговора за столом.

За столом здесь разговаривали много — Иван Иванович к этому поощрял, и вечерами в библиотеке шли беседы, каких Лунёв, содержатель типографии, за всю прежнюю жизнь не слышал.

И однажды в сентябре кто-то — он не помнил кто — спросил у хозяина, откуда взялась та или другая вещь.

Иван Иванович ответил.

Он ответил честно, как отвечал всегда: у кого куплена, у кого взята после смерти, у кого изъята.

— И вот тут я и стал считать, — сказал Лунёв.

Он считал два месяца.

Из разговоров, из обмолвок, из ответов на прямые вопросы — Иван Иванович не скрывал ничего и охотно рассказывал всякому, кто спрашивал, — он составил у себя в голове список.

Сорок восемь вещей.

И у каждой был владелец.

— Александр Петрович, — сказал Лунёв. — Вот вы человек полицейский, вы поймёте. Сорок восемь вещей — это сорок восемь домов. У всякой вещи была семья, которая её держала. Кто шестьдесят лет, кто сто.

— И что?

— А то, что их всех обошли и всё