Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков
— Отец спрашивает, зачем мне публичная работа, если можно заниматься тем же самым дома, — продолжила она. — Сегодня я впервые смогла бы показать ему слушателей, которые спорили о переводе, а не о том, пристало ли мне брать перо. Но он, вероятно, спросит, отчего их мнение должно стать важнее его собственного.
— Можно предложить ему прочесть пьесу целиком. За один вечер он увидит, сколько решений вы приняли ради каждой сцены. Возможно, потом его возражения станут предметнее, и у вас появится разговор о самой работе.
Анна посмотрела на меня с сомнением. Отец уже читал несколько страниц и тогда спросил, зачем ей нужно продолжать. Книга целиком могла помочь, могла вызвать ту же реакцию позднее. Я признал, что исхода не знаю. Она ответила, что хотя бы впервые слышит от меня совет, который допускает неудобный результат.
— Теперь моя очередь спросить, — сказала она. — Если государыня завтра запретит вам держать лечебницу, что вы станете делать? Вы говорите о ней так, что вся ваша жизнь, кажется, сосредоточилась в одном деле.
Я невольно ускорил шаг. Ответ требовал больше, чем перечня знакомых, способных помочь с новым домом. Я мог лечить в другом месте, уехать на Дон, работать рядом с Лебедевым. Однако каждую дорогу тут же начинал мысленно превращать в новую лечебницу. Анна заметила мою заминку и терпеливо ждала, пока я перестану перечислять варианты про себя.
— Сначала попытался бы понять причину запрета и исправить то, что возможно, — сказал я. — Потом нашёл бы место, где разрешат работать. Врачебное дело бросить не сумею. Остальное представляю плохо, последние годы любое решение принимал с мыслью о пациентах, даже когда собирался просто купить хороший ужин.
— Именно это меня в вас привлекает. Когда вы говорите о больных, понятно, ради чего способны спорить со всеми чиновниками в городе. Но рядом с вами иной раз трудно поверить, что для других людей тоже останется время, когда очередной спор закончится.
Я хотел напомнить о сегодняшнем вечере, который провёл рядом с ней от начала чтения до прогулки. Вспомнил, сколько раз до него она приезжала в мою лечебницу и ждала, пока я освобожусь. Пришлось говорить о сегодняшнем как об одном удавшемся решении. Я сказал, что учусь передавать часть работы Августу и Лебедеву и рассчитываю приезжать к ней без оправданий, похожих на реплики моего персонажа.
Мария Павловна догнала нас возле перекрёстка и предупредила о закрывающихся воротах дома. Мы свернули на более короткую улицу. Анна спросила, как Ломоносов переносит прививание, ведь несколько гостей уже расспрашивали её об этом. Я сообщил только то, что Михаил Васильевич сам охотно рассказывал посетителям: он продолжает наблюдение, остаётся дома чаще обычного и недоволен количеством ограничений. Подробности его журнала принадлежали ему.
— Вы оставили сегодня саквояж и всё равно нашли способ поговорить о пациенте, — сказала Анна. — Хотя я сама спросила. На следующем чтении возьмите с собой одну только пьесу, иначе нам опять придётся состязаться с вашими записями.
— Тогда пришлите текст заранее. Мне потребуется вспомнить, где герой уже извинился за опоздание, чтобы не читать одно и то же объяснение дважды. Август наверняка оценит такую подготовку, когда я наконец возьмусь за собственное расписание.
Дом Книжинских стоял за высоким забором с открытыми воротами. Во дворе нас встретил мужчина в домашнем кафтане. Он собирался к карете, но при виде Анны остановился и заметил папку у неё в руках. Барон Алексей Иванович Книжинский представился ровным, учтивым голосом. Из его приветствия я понял, что моё имя ему давно известно.
— Дочь рассказывала, как вы помогли ей после нападения у театра и посмотрели повреждённую руку. Благодарю за оба поступка, доктор. Судя по рассказам, вы теперь ведёте наблюдение за людьми гораздо более высокого положения, хотя время для домашних чтений всё же находите.
— Сегодня оно оказалось хорошо потрачено, Алексей Иванович. Мы читали перевод Анны Алексеевны целиком и нашли несколько мест, которые станут лучше после правки. Ваша дочь собрала людей, готовых обсуждать текст всерьёз, и руководила чтением весь вечер.
Книжинский перевёл взгляд на Анну. Он поблагодарил хозяйку дома, позволившую устроить чтение, затем спросил меня о придворных пациентах. Ответить подробностями он, возможно, и не рассчитывал. Я рассказал о порядке осмотров и о том, что каждый пациент сохраняет право на тайну. Отца заинтересовало, всегда ли я так сдержан за семейным столом, и он пригласил меня к обеду через несколько дней.
Анна успела сказать, что хочет показать ему исправленную сцену, прежде чем барон спросил, давно ли я живу в России. Вопрос был вежливым и вполне ожидаемым. Я назвал время, которое мог подтвердить бумагами, упомянул дорогу с Дона и работу в Петербурге. Алексей Иванович слушал, не перебивая, однако папку дочери у себя под рукой держал закрытой.
— Ваше приглашение принимаю, если сумеем выбрать день после дворцовых осмотров, — сказал я. — И буду рад, если Анна Алексеевна даст мне до обеда новую версию пьесы. Тогда смогу рассказать вам, над какими именно сценами она работала, не полагаясь на вечернее впечатление.
— Приходите. Мне любопытно узнать человека, который сумел заинтересовать дочь своими больными и её переводом одновременно. Бумаги можете оставить ей, уж за семейным обедом мы найдём время и для разговора без рукописей.
Анна вышла проводить меня до дверей. Мария Павловна осталась рядом с бароном, обсуждая предстоящие дела. Во дворе уже запрягали лошадей. Анна сказала, что отец редко приглашает гостя прежде обычных представлений и сегодня хотел рассмотреть меня поближе. Её это тревожило меньше, чем то, что он опять почти не спросил о пьесе.
— Я пришёл сегодня из-за вашего приглашения и хочу прочесть правки, которые вы сделаете после чтения, — сказал я. — К обеду постараюсь говорить о переводе так же определённо, как говорю о больных. А вопросы о моей жизни всё равно прозвучат, от вашего отца я бы сам на его месте ждал их.
Анна взяла папку крепче и кивнула. Ей нравилось, что я видел трудность будущего обеда. Она попросила не превращать встречу в официальный экзамен и позволить её отцу