Рассвет новой эры - Роман Смирнов
— Гляди ты, — сказал он тихо. — Пошёл. А я, дурак, два дня не спал, злился. Корыто, думал. А оно вон — живое, работает. И в поле пойдёт, пахать. — Он помолчал и прибавил, уже громче, обернувшись к Брежневу, с той прямотой, что была у него в характере: — Спасибо тебе, товарищ Брежнев. Что не сломал, а повернул. И что растолковал по-человечески, а не приказом. Я ведь упёртый был, ты видал. А ты меня не силком, ты меня умом взял. Молодец. Далеко пойдёшь.
Брежнев улыбнулся, но ничего не сказал, только смотрел на трактор.
А трактор, обкатанный, урчащий, выкатили из цеха во двор, на первый снежок, и он пошёл по заводскому двору, оставляя первый след в свежем снегу, первый мирный трактор завода, который четыре года делал только войну. И рабочие шли за ним следом, гурьбой, и смеялись, и что-то кричали, и было в этом столько простой, чистой радости, что у Стародуба, старого, железного, повидавшего всё, вдруг сдавило горло; и он, чтоб не выдать себя перед своими, насупился и сердито гаркнул, чтоб не толпились без дела, дали машине дорогу.
За трактором пошли панели. Пошёл строительный металл, арматура, балки — всё то, из чего строят дома, растят хлеб, налаживают мирную жизнь. Завод, ковавший меч, перековывался на орало, и оказалось, что это не разжалование, не унижение, а самое достойное дело, какое может быть у завода в мирное время: делать то, чем живёт человек.
Брежнев уезжал в Москву довольный. Дело было сделано, и сделано хорошо, упрямый директор повёрнут, завод повёрнут, первая продукция пошла. Он глядел из окна вагона на проплывающий мимо Урал, на заводские дымы, на первый снег, и думал, что вот, оказывается, какая она бывает, мирная-то работа: не проще военной, а, пожалуй, и потруднее, потому что на войне враг понятный, а тут воюешь с привычкой, с обидой, со страхом человеческим, а всё ж таки хорошая работа, добрая, из которой выходит не смерть, а жизнь: трактор в поле, панель в стену, крыша над головой, хлеб на столе.
И то, что поручили ему это дело, тихое, будничное, невидное, Брежнев не считал ни за понижение, ни за обузу. Он делал его, как делал всё, основательно, крепко, до конца, и не знал ещё, приглядываясь к заводам да к тракторам, что этой самой основательностью, этой надёжной своей хозяйской хваткой он и растёт понемногу в того, кому однажды доверят не завод, а всю эту огромную страну, растёт, набивая руку на малом, чтоб быть готовым к большому. Не знал — и хорошо, что не знал. Кто растёт исподволь, не думая о высоте, тот и вырастает крепким. А кто смолоду метит наверх — тот чаще ломается, не дойдя.
Поезд шёл на запад, в Москву. За окном лежал заснеженный Урал, дымили заводы, перековывавшиеся с войны на мир, и где-то там, в цехах, сходили с конвейеров первые тракторы и первые панели, из которых предстояло построить и вспахать новую, мирную, сытую жизнь.
Глава 4
Хлеб
Молотов не любил слова «дружба народов». Не потому, что был против дружбы, а потому, что знал ей цену: дружба, на которой не стоит расчёта, живёт ровно до первого убытка. Он был человек трезвый, и союз пяти, который они со Сталиным задумали прошлой зимой и который к нынешней осени подписали в Москве, он мерил не дружбой, а тем единственным, чему верил, выгодой. И вот теперь, когда союз этот пошёл в дело, когда завертелась первая его хозяйственная зима, Молотов сидел над сводками и проверял: держит ли расчёт. Оправдывается ли выгода. Потому что если оправдывается — союз простоит; а если нет, если хоть одному в круге станет невыгодно, тогда никакая дружба его не удержит, и рассыплется он, как рассыпались до него все союзы, стоявшие на одних красивых словах.
Сводки говорили: держит. Молотов листал их и, по обыкновению своему сухому, не позволял себе радоваться, но внутри, под сухостью, отмечал: складывается. Складывается то, что задумали. Пошли первые поставки, и пошли не по бумаге, а живым грузом, эшелонами, по-настоящему. Немец гнал станки, машины, химию — то, в чём был силён и что расписали ему по специализации. Поляк слал уголь силезский и сталь. Чех — точную механику, приборы, оружие. Венгр — хлеб, скот, глинозём, бокситы. А в середине этого кругового обмена стоял Советский Союз, не в ряду, а над рядом, как задумано, давал то, без чего у всех у них заводы вставали: сырьё, нефть, руду, лес, которых им взять было негде, кроме как у него, и держал в руках все нити, потому что все расчёты шли через московский банк, зачётом, и в этом банке, как в узле, сходилось всё: кто сколько кому должен, у кого затор, кого подтянуть, кого придержать.
И этот-то московский зачёт Молотов считал самой удачной своей выдумкой. Не грубый обруч, не гарнизон, а тихая, незаметная узда через расчёт. Торговали союзники вроде бы между собой, свободно, по доброй воле, а всякая их сделка шла через Москву, и всякий из них, сам того порой не замечая, был у Москвы на крючке, не на страхе, а на том, что все его долги и все его прибыли считались тут, в этом банке, и без этого банка ему было уже не прожить.
Работало. И работало не из-под палки, а само, потому что всем в круге было выгодно.
Молотову докладывали с мест, и с мест шли вести добрые. На Урал, на завод, что перековывался нынче с брони на тракторы, пришли чешские станки — точные, хорошие, каких своих пока недоставало, и с этими станками дело на заводе пошло вдвое спорее: то, что своими руками пришлось бы налаживать месяцами, чех прислал готовым, отлаженным, потому что в том и была его делянка, его специализация, точная механика. А в обмен чех получил советскую руду и советскую нефть, без которых его хвалёные станки и делать было бы не из чего. И выходило, что чешский станок помогал русскому трактору, а русская руда — чешскому станку, и оба были в прибытке, и оба крепче держались за круг, потому что порознь ни тот, ни другой так бы не сработал.
Как это выглядело на деле, не в сводке, а живьём, можно было видеть на том самом уральском заводе, куда пришли чешские станки.
Пришли они эшелоном, в промасленной бумаге, в дощатых ящиках с чужими клеймами, и когда их выгрузили и распаковали в цеху, Стародуб, тот самый директор, что ещё