Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

— А ты силён, Алексей. Вон как женщины в конце слёзы лили. Сам написал песни?

Я просто пожал плечами, не желая вдаваться в подробности, и убрал гитару обратно в чехол. Дальше он задавать вопросов не стал, а просто сказал:

— Отдыхайте товарищи, спокойной ночи.

Дверь закрылась, и в нашей палате наконец-то погасили верхний свет, оставив лишь тусклый ночник.

Я бережно убрал гитару под кровать, со вздохом облегчения вытянул ноги и закрыл глаза. Фёдор Павлович на соседней койке тихонько заворочался и негромко прокряхтел:

— Ну, Лёха… Ну ты и выдал. Теперь тебя все бабы в больнице на руках носить будет.

Я ничего не ответил, только улыбнулся темноте. Живот покалывал от пения, но на душе было чертовски хорошо.

А утром такое началось! Наша палата буквально превратилась в проходной двор.

Медсёстры и санитарки, что только-только заступили на утреннюю смену, одна за другой заходили к нам под самыми благовидными предлогами. Кому-то надо было срочно проверить у меня температуру, кому поправить шторы, а многие из персонала просто заглядывали в нашу палату чисто из любопытства.

Но самое смешное, что приходили они не просто так. Моя прикроватная тумбочка стремительно заполнялась разнообразными угощениями: одна положила горсть шоколадных конфет «Мишка косолапый», вторая оставила пару крупных красных яблок, а третья вовсе водрузила на тумбу трёхлитровую банку берёзового сока, сказав, что из соседней палаты просили передать.

Я смотрел на эту гору подношений и чувствовал себя Юрием Гагариным после триумфального возвращения из космоса. И смех, и грех, честное слово.

Фёдор Павлович, бледный, но почему-то очень довольный, лежал на своей койке у окна, посмеиваясь и глядя на мою ошалелую физиономию.

— А помнишь, Лёшка, чего я тебе вчера перед самым сном сказал? — глухо прокряхтел он, когда за очередной смущённо улыбающейся медсестрой закрылась дверь.

Он многозначительно поднял указательный палец вверх.

— Слушай меня и радио, пацан, — игривым тоном заявил он и продолжил: — Я в людях никогда не ошибаюсь!

Мужики в палате дружно загоготали, поддерживая его наставления. А я смотрел на это кулинарное изобилие на своей тумбочке, понимая, что в одно лицо я эту гору точно не осилю.

После утреннего обхода меня сразу отправили в процедурный кабинет на перевязку. Там Арсений Палыч лично осмотрел мою рану, аккуратно прощупал живот, проверил швы, что‑то отметил в журнале, а потом огорошил меня новостью, от которой на душе сразу стало светло.

— Ну что, Гаранин Алексей, — хирург поправил очки, — если за выходные ничего экстраординарного не случится, в понедельник я тебя выписываю. Хватит государственные харчи проедать.

Я обрадовался так, что словами не передать.

Понедельник! Свобода! Прощайте, больничная койка, уколы и надоевший белый потолок!

На завтрак я сегодня не ходил — точнее, отсидел его как бы для галочки, поскольку моя тумбочка и без того ломилась от разнообразных гостинцев. Я дождался, пока мужики уйдут покурить, и решил пошептаться с Фёдором Павловичем.

Кому, как не умудрённому жизнью человеку, можно было излить душу?

Я тихонько изложил ему свой план мести против тех двух практиканток: хотел проучить обеих, столкнув их лбами и заставив пожалеть о своих выкрутасах.

Однако, выслушав мой монолог без всякого восторга, он почесал ус и сразу же зарубил идею на корню.

— И зачем тебе это, Алексей? — спросил он, серьёзно посмотрев на меня. — Через несколько дней ты выпишешься и обо всём этом забудешь. Домой придёшь, в школу вернёшься, Таньку свою увидишь — и вся эта неприятная история сама собой из головы выветрится.

Я хотел возразить, но он поднял ладонь.

— А сделаешь по‑своему — потом сам себя за это ругать будешь. Может, сейчас тебе и кажется, что ты красиво всё придумал, а потом окажется, словно грязью измазался. Тебе оно надо?

Я неопределённо повёл плечом и задумался.

Внутренний циник во мне сопротивлялся: мол, сами напросились, сами виноваты. Но Фёдор Павлович смотрел на меня так, что спорить почему‑то не хотелось.

Он хитро ухмыльнулся из‑под густых усов.

— А хочешь, я тебе расскажу другой способ, как можно поставить этих девиц на место?

Я сразу заинтересовался.

— И какой же?

— Очень простой. Расскажешь нашей медсестре Валентине про то, что случилось вчера. Только как бы между прочим, чтобы не вызвать подозрений. И, прошу, ничего не придумывай — просто факты.

— И что дальше?

— А дальше она сама разберётся. Вот увидишь. Если эти девчонки действительно решили, что им всё позволено, им быстро объяснят, как нужно себя вести на работе. Могут и начальству доложить. Вот так.

— А этого разве хватит?

Фёдор Павлович усмехнулся.

— Поверь, хватит. Особенно если Валентина начнёт разносить эту историю по всей больнице. Тогда, уверен, этим девицам здесь очень туго придётся. Думаю, они очень быстро забудут и про подмигивания, и про прочие глупости.

Я откинулся на подушку и мысленно присвистнул.

Вот это уже выглядело гораздо серьёзнее, чем моя идея.

Без флирта, без моих великих комбинаций и без попыток кого‑то обвести вокруг пальца. Просто одна короткая история, рассказанная нужному человеку, — и дальше советская система сама начинает перемалывать неугодных.

Я покосился на Фёдора Павловича.

— И давно вы, дядь Федь, такие методы практикуете?

Он только хмыкнул.

— Жизнь, Алексей, заставит. А она не хуже прочих институтов учит.

«Вот ведь человек», — подумалось мне.

На вид обычный мужик за сорок, а иногда такое посоветует — только держись. Куда мне с ним тягаться со всем моим багажом знаний из двадцать первого века. У таких, как он, только учиться и учиться.

После обеда ко мне в больницу примчался Мишка. Завалился он в палату весёлый и шумный, держа в руках верхнюю одежду.

— Ну что, больной, как самочувствие? — спросил он, вешая своё клетчатое пальто с меховым воротником на спинку стула.

— Потихоньку, товарищ доктор. Вроде уже получше. Вот в понедельник обещают выписать, — обрадовал я его.

— Это же классно! А то без тебя, Лёха, в школе скучно.

— А ты чего, Миш, так рано припёрся? Решил уроки прогулять? — поинтересовался я, глянув на часы.

— Да нет, — махнул он рукой и пододвинул стул с пальто ближе ко мне.

Он уселся на него и тут же начал рассказывать, что сегодня последним уроком у них была физра. А поскольку после сотрясения у него имелась