Я стану лордом! - Иннокентий
Ржига встретил их у моста. Посмотрел на Вита. Снизу вверх — теперь снизу вверх. Долго.
— Лорд, — сказал он наконец. — Это вы?
— Я.
— Выросли.
— Вырос.
Ржига почесал нашлёпку на месте носа и сказал то, ради чего вышел к мосту:
— Тут бумага пришла. Из Престола. И поп с ней. Вы лучше сами прочтите.
* * *
Бумагу читали в трапезной, при всех. Ленка — вслух, потому что Вит читал на местном медленно, а здесь нужно было быстро.
Сейм собрался снова, на этот раз за три дня. Девять графов. Без Ружице, без Будеча, без Гронова — старый Яромир не встал с постели, узнав о смерти шурина. Зато с Церковью. Сам архипастырь Престола, старый Евсевий, сидел у открытого окна в кресле и слушал.
А говорил Мразек.
Шёпотом, как всегда. Зал молчал, чтобы его слышать. Он рассказал Сейму то, что тридцать семь лет знали только шестеро из Двенадцати рук. Что король Отакар не утонул в Оке. Что бес Метлы, сидевший в нём, не дал ему утонуть. Что его достали из воды живым, слепым, безумным — и что убить его Двенадцать не решились, потому что знали: бес переходит в убийцу. Что Мразек тридцать семь лет держал его в яме, кормил, поил и стерёг, чтобы бес не вышел ни в кого.
И что шесть дней назад подменыш из Вранова, лорд-бастард Вит, пришёл в Мразов ночью, как вор, и убил короля. И бес перешёл в него. И теперь в подменыше два беса. Старый и новый. И сила у него — как у двоих.
— «Сейм постановил, — читала Ленка, не меняя голоса, — Вита, именуемого Вранским, бастарда, подменыша, беса Метлы, цареубийцу, лишить лордства, чести и имени, и объявить вне закона и вне мира. Всякий, кто убьёт его, — прощён. Всякий, кто укроет его, — повешен. Земли Вранова передать под руку графа Гроновского. Союз Ружице и Вранова — расторгнуть. Графине Ружицкой Магдалене — явиться в Престол для покаяния». — Ленка опустила бумагу. — И подписи. Девять. Белилами — одна.
В трапезной было тихо.
— А поп? — спросил Вит.
— Поп во дворе, — сказал Ржига. — Не захотел входить. Боится, что сгорит.
* * *
Поп был монах из монастыря Ока над Кршеменом. Того самого, из которого Вит зимой вывез восемьдесят мешков. Молодой, тощий, с огромными испуганными глазами. В руках у него была ещё одна бумага — с печатью Церкви, кругом с точкой, оттиснутым в чёрном воске.
Он прочитал её посреди двора, глядя не на Вита — мимо, в стену. Голос дрожал, но читал он громко, чтобы слышали все: гарнизон на стенах, бабы у колодца, Магда в дверях кухни.
Анафема.
Вит слушал. Слова были старые, тяжёлые, на церковном языке. Он понимал половину. Но и половины хватало. «Отлучается от Ока и от Звезды». «Не будет ему ни хлеба, ни воды, ни огня, ни крова от верных». «И всякий, кто клялся ему кровью, — да очистит ладонь, или разделит с ним огонь вечный». «Да будет так, и свет Ока над нами».
Монах кончил. Свернул бумагу. Посмотрел наконец на Вита — и попятился.
— Это читают сейчас во всех церквях Короны, — сказал он тихо. — Во всех. И в Кршемене. И в Лготке. И будут читать каждый седьмой день, пока… пока…
— Пока что?
— Пока вы не умрёте, лорд, — сказал монах. И сам испугался своего «лорд». — Простите.
Вит смотрел на него.
— Иди, — сказал он. — Никто тебя не тронет.
Монах ушёл. Почти бегом. Во дворе было тихо. Люди стояли и смотрели на Вита. Сто с лишним человек. Он видел их лица. И видел, что на этих лицах.
Страх.
Не перед ним. Перед огнём вечным.
* * *
Метки начали гаснуть на третью ночь.
Он не сразу понял, что происходит. Отряд на Карте был большой — больше пятисот точек, рассыпанных по долине, по деревням, по замку. Он давно отключал их фильтрами, чтобы не мешали: «только на стенах», «только раненые», «только Тонда». Ночью Карта висела в углу зрения тихо, бледно.
А на третью ночь — мигнула.
[Отряд: присяга расторгнута.]
Вит сел на тюфяке. Открыл Карту полностью.
Точка в Кршемене. Одна. Погасла. Не умерла — погасла. Как будто её стёрли.
[Отряд: присяга расторгнута.]
Ещё одна. В Лготке.
[Отряд: присяга расторгнута.]
Ещё.
Он смотрел до утра. Они гасли по одной, по две, иногда по пять сразу. Кршемен. Лготка. Хутора у Сухого брода. Подзамчье. Утром он послал Тонду узнать, что это.
Тонда вернулся к полудню.
— Монахи, — сказал он. — Из монастыря Ока. Ходят по деревням. В церкви, после анафемы. Кто клялся вам кровью — выходит. Монах берёт его за руку. Режет ладонь — там же, где была ваша. Льёт в порез воду с небесью. Шипит. Больно. Монах говорит слова. И всё. Очищен. — Тонда помолчал. — Они идут, лорд. Сами. Очередью. Боятся.
Вит смотрел в угол зрения.
Система регистрировала обряд. Не сердце. Он знал это с самого начала. Кровь на ладонях — обряд. Кровь на ладонях и вода с небесью — тоже обряд. Другой. Противоположный. И Система, которая не умела читать мысли, честно стирала точки.
— Мирослав? — спросил он.
Тонда отвёл глаз.
— Мирослав — первым, лорд. В Лготке. Он сказал: у меня внуки. Восемь штук. Им ещё жить.
Вит кивнул.
[Отряд: присяга расторгнута.]
К концу недели строчка всплыла в последний раз и сменилась другой.
[Отряд: -211.]
Двести одиннадцать. Из пятисот пятидесяти. Почти все — кметы. Почти все — те, кто стоял за возами у Лготки и у Брода. Кто шагал под «сено-солому». Кто смеялся над его шуткой и топал левой ногой.
Он не злился. Он понимал. Он сам бы, наверное, пошёл. У них были внуки.
Он просто смотрел на Карту, где стало меньше точек, и считал. Это было единственное, что он умел, когда больше ничего не оставалось.
* * *
На пятый день он собрал гарнизон во дворе.
Всех. Сто тридцать человек, считая раненых, баб, Магду и Ансельма. Из замка пока не ушёл никто.
Он встал на телегу. Как тогда, в Лготке. Двор был маленький, люди стояли тесно, задрав головы.
— Монах сказал правду, — сказал Вит. — Наполовину.
Тишина.
— Я не Вит, — сказал он. — Вит умер на стене, в первую ночь штурма. Болт в шею. Он истёк кровью у Ржиги на руках. А потом встал. Только это был уже не он.