Я стану лордом! - Иннокентий
— Восемь тысяч, — сказал Отто. — У нас — тысяча сто. Считая моих. Считая твоих кметов, которые не пошли к монахам. Считая баб, которые умеют кидать камни.
— Знаю.
— За стенами — продержимся. Месяц. Два. Если хватит хлеба. А хлеба не хватит.
— Знаю.
— В поле — нас раздавят. Восемь против одного. Твои возы хороши против рыцарей. Против ручниц — не знаю. Никто не знает.
— Знаю.
— Тогда что?
Вит посмотрел на план. На долину Ворны. На деревни вдоль реки, от Сухого брода до Вранова. Кршемен. Лготка. Хутора. Мельницы. Девять маленьких пятен, из которых четыре уже сгорели. Пять — стояли.
— Они идут по дороге вдоль реки, — сказал он. — Восемь тысяч человек. Зимой. С обозом. Им надо есть. Им надо пить. Им надо где-то спать. Где?
Тишина.
— В деревнях, — сказал Радек.
— В деревнях, — сказал Вит. — В моих. В Кршемене. В Лготке. В хуторах. Они будут ночевать в избах, есть из амбаров, пить из колодцев. Как Кунеш в Хлуме.
Он помолчал.
— Деревни на их пути — вывести. Людей, скот, зерно — всё, что можно унести, — сюда, в замок, и в горы, на летние пастбища. Остальное — сжечь. Избы, амбары, мельницы. Колодцы засыпать. Камнями, навозом, падалью. Чтобы им негде было спать, нечего есть и нечего пить. На двадцать вёрст. От Сухого брода до самого Вранова.
Тишина стала другой. Тяжелее.
— Это твои люди, — сказал наконец Радек. — Твои деревни.
— Да.
— Ты присягал их защищать. На знамени. В зале.
— Да.
— А теперь — сжечь?
— Если не сжечь, — сказал Вит, — их сожгут вместе с людьми. Как Хлум. Как Лготку. Я видел. Я считал. — Он посмотрел на Радека. — Я лучше сожгу пустые.
Радек долго смотрел на него. Потом кивнул. Медленно.
— А кто не захочет уходить? — спросил Ржига. — Старики. Есть такие, лорд. Скажут — здесь родился, здесь и помру. Монахи им ещё наговорят, что бесу верить нельзя.
Вит молчал.
— Кто не уйдёт — останется, — сказал он. — Ждать не буду.
* * *
Неделю горела долина.
Он смотрел на это с крыши донжона. Днём — дым, чёрный, столбами, над Кршеменом, над Лготкой, над хуторами. Ночью — зарево. Люди шли к замку по дороге, по снегу, с узлами, с коровами, с детьми на санках. Шли в горы, к летним пастбищам, где стояли пастушьи хижины. Плакали. Ругались. Проклинали его — он слышал это Глазами сорок. Проклинали и шли.
Некоторые не шли.
[Подданный погиб. Опыт: +2.]
Первая строчка всплыла на второй день. Старик в Лготке. Замёрз в своей избе, у холодной печи, которую не стал топить, чтобы дым не увидели. Сороки нашли его потом. Он сидел на лавке в тулупе, сложив руки на коленях, и смотрел на дверь.
[Подданный погиб. Опыт: +1.]
[Подданный погиб. Опыт: +3.]
Строчки шли всю неделю. Старики. Старухи. Один — мужик средних лет, который запер себя в амбаре с зерном и не дал вывезти, а потом передовой разъезд коалиции нашёл его там. Вит смотрел, как всплывают строчки, и не отключал их. Он не мог отключить. Он и не пытался.
Тело отзывалось теплом. Каждый раз. Тихо, сыто.
Он больше не говорил ему «нет». И не говорил «ешь». Он просто молчал.
* * *
На седьмую ночь он сидел в своей каморке под лестницей над планом долины. Коалиция стояла лагерем у Сухого брода, в двух переходах. Отто ушёл к себе. Ружена — на стену. Тонда — к сорокам.
Ленка уснула у него.
Она пришла под вечер, с цифрами: сколько зерна вывезли, сколько ртов в замке, сколько дней. Они считали вместе, долго, до темноты, по-русски, шёпотом, перебивая друг друга, споря. Потом она сказала, что на минутку закроет глаза. Привалилась к стене на его тюфяке, в шубе, подтянув колени. И уснула. Сразу, как проваливаются в сон люди, которые не спали неделю.
Вит не стал её будить.
Он сидел на сундуке над планом. Свеча догорала. Нож лежал на столе, рядом с углём, которым он чертил. Он резал им хлеб полчаса назад.
И тогда всплыло.
Не бледно. Не медленно. Сразу, ярко, чётко, ровно посередине зрения, а не в углу. Так, что он не мог смотреть ни на что другое.
[Задача: второй носитель. Устранить.]
[Награда: Корона.]
[Срок: до ухода Метлы.]
Вит сидел и смотрел.
Строчки не гасли. Висели посередине, поверх плана, поверх свечи, поверх Ленки, которая спала у стены, в двух шагах. Он видел её сквозь буквы. Растрёпанную косу. Приоткрытый рот. Руку на колене — узкую, с обкусанными ногтями.
Нож лежал у его руки.
Он не двигался. Долго.
Потом медленно, очень медленно, отодвинул нож. Подальше, на самый край стола. Положил руки на колени.
И сидел так до утра, глядя сквозь строчки на спящую женщину, которую ему велели убить.
Глава 30
Она проснулась, когда свеча догорела и в каморке стало темно.
Вит слышал, как она шевельнулась. Как задержала дыхание — секунду, другую, вспоминая, где она. Потом выдохнула. Нащупала стену. Села.
— Ты не спал, — сказала она. Не спросила.
— Нет.
Тишина. В темноте он её не видел, только слышал. Дыхание, шорох шубы. Она не двигалась.
Он вспомнил: в часовне, в ту ночь, когда они договаривались, он думал, что такой договор ничего не стоит. Что если человек решит — он не скажет. А если скажет — значит, не решил.
Он не решил. Значит, надо сказать.
— Задача пришла, — сказал он. По-русски, ровно, как доклад. — Ночью. Около полуночи. «Второй носитель. Устранить. Награда — Корона. Срок — до ухода Метлы».
Тишина.
Он ждал. Он не знал, чего ждёт. Что она вскочит? Закричит? Кинется к двери?
Ленка не вскочила. Он услышал, как она медленно, длинно выдохнула. Потом — шорох: она подтянула колени к груди.
— У меня такая же, — сказала она. — Со вчерашнего вечера.
Вит сидел неподвижно.
— Перед закатом, — сказала Ленка. — Я была во дворе, у амбара. Считала мешки. И оно всплыло. Посередине. Не в углу. Я чуть не упала. — Она помолчала. — Я пошла к тебе. Сказать. Как договаривались. Пришла. Ты сидел над планом. Ты поднял голову и сказал: «Сколько зерна?» И я… я сказала, сколько зерна. А потом мы считали. А потом я уснула.
— Ты не сказала.
— Не сказала. — Голос у неё был ровный. — Я хотела сначала посмотреть. Придёт ли к