Божественные проповеди - Анастасия Князь

– А как же Проклятье? – спросил как-то Пичужка после очередной отповеди. – Разве не наказание это?

– Даже у проклятого остаётся выбор. Взгляни на друга своего, что привёл тебя сюда. Разве стал он чудовищем, обратившись? Проклятье, как зеркало, есть отражение нашей самой большой боли. Но боль эта может как подтолкнуть тебя к новым несчастьям, так и стать напоминанием об ошибках, которые нельзя повторять.

– А какие ошибки сделали его таким?

– Только он сам и знает. Чужая душа – потёмки, из них наши бесы и лезут. Спроси как-нибудь, вдруг ответит?

Пичужка внимал, вникал и впитывал его слова, ибо перекликались они с тем, что говорила ему прежде матушка. Но каждый раз, когда заговаривали о том, кто привёл его сюда, внутри всё протестовало и звучало в голове злое: «Не друг он мне!» Да только Радим неизменно поминал Скитальца добрым словом, и мальчик не решался спорить с ним.

Ожоги его зажили, но остались на коже уродливыми рубцами, напоминающими о былом. Каждое утро Пичужка заматывал лицо и руки, чтобы скрыть их не столько от чужих, сколько от своих глаз и хотя бы до ночи забыть о том, кем стал. Волосы вскоре отросли, но местами остались проплешины, и стригся он неохотно, стараясь отрастить патлы до плеч, чтобы скрыть за ними шрамы. И так, куда бы ни пошёл, всюду сопровождали его жадные взгляды: любопытные и жалостливые.

Скиталец вернулся за ним спустя три года, как и обещал. Хотя Пичужке на тот момент уже исполнилось одиннадцать лет, никто не спросил, чего бы он сам хотел: остаться или уехать. Его просто отдали ему, как щенка. Лишь отец Радим на прощание вручил книжку в кожаном переплёте с нетронутыми страницами.

– Пиши сюда свои самые тяжкие думы, – напутствовал он. – Доверь их бумаге, чтоб изнутри тебя не терзали.

Но Пичужка забыл об этом наставлении, едва вышел за порог. Скиталец ждал его во дворе, затягивая подпруги у всё того же массивного вороного жеребца, на котором разъезжал прежде.

– Чего стоишь, Пичужка? – Скиталец даже прозвище его не забыл. – Запрыгивай.

– Зачем я вам? – Горло сдавило на выдохе, и вопрос прозвучал скрипуче и жалобно.

– Разве неясно? Станешь моим преемником.

– Вы ещё живы. И умереть не можете.

Из-под маски раздалось тихое хмыканье.

– Почти каждая тварь в этом грёбаном мире пытается это исправить. Я даю тебе шанс сделать то, что не получается у них, – отправить меня на покой.

– Я не хочу вас убивать, – ответил Пичужка чуть удивлённо.

– А я хочу просто отдохнуть. Все когда-то устают от того, чем занимаются. Скиталец – всего лишь имя, и даже не я его придумал, а люди. Носить его может любой.

Пичужка смутился, осознав, что понял его неверно. Помолчал, борясь со страхом, и всё же добавил чуть тише:

– И с вами я ехать не хочу.

– Что ж, хорошо, что я тебя не спрашивал. – Скиталец запрыгнул в седло и протянул ему руку. – Едем.

Больше он не решился противиться. Отец Радим учил быть благодарным за жизнь и те дары, что она даёт, а Скиталец как-никак от смерти его спас. И теперь он чувствовал себя обязанным отплатить за добро. Да и что ещё ему оставалось? Куда идти? Рано или поздно он вырастет, а ремеслу не обучен. Чем зарабатывать на хлеб? Может, убивать нечисть – не такой уж и плохой заработок?

– А коня вашего как звать? – спросил он первым делом, как только они выехали с церковного двора.

– Никак. Я зову его свистом.

– А разве так можно? – растерялся Пичужка.

– Мои кони мрут чаще, чем мне бы того хотелось. Поэтому нет никакого смысла давать им имена и запоминать их.

– А я могу это сделать?

– Дурная затея. Но коль решил, отговаривать не стану.

Мальчик помолчал, раздумывая и внимательно изучая густую смоляную гриву животного.

– М-м-м… Бурка?

Конь протяжно фыркнул, будто выражая довольство выбранным именем, и Пичужка засиял.

– Бурка так Бурка. Как пожелаешь, – одобрил Скиталец.

Дня три они по дорогам скитались, то ли ища что-то, то ли просто держа путь куда взгляд упадёт. Приметив в первую же ночь, что за минувшие годы Пичужка забыл и как место для ночлега выбирать, и как костёр разводить, Скиталец заново его учить начал. И вот теперь уже мальчишка слушал, вникал, мотал на ус. Сам пробовал, и, когда получилось побороть неуверенность, стало выходить ладно. Ещё отец Радим говорил, что он смышлёный, только больно робкий. Скиталец на его нерасторопность не бранился и не ворчал, хмыкал только, словно себе на уме зарубки делал.

С Буркой Пичужка подружился за считаные дни, прикормив того собранными в дороге ранетками. Когда он угощал его, конь, то ли из благодарности, то ли выпрашивая ещё, фыркал ему на ухо, обдавая горячим дыханием, и заставлял смеяться от щекотки. Такой большой, грозный конь, а оказался ласковый, как щенок. И на доброе слово, и на мягкое поглаживание был падок, видно, не баловал его хозяин прежде. Скиталец не одобрял, но и слова против не говорил, молча сносил их привязанность друг к другу.

Он принял заказ в первой же подвернувшейся деревушке. А может, наверняка знал, что в ней беда случилась, и от Радима напрямик к ней ехал – в дела и планы свои Пичужку он не посвящал. На разговор со старостой тоже его не взял, оставил за воротами сторожить Бурку. А вернувшись со двора, мимо прошёл, только бросил через плечо:

– Оставь коня, потом заберём. Тут недалеко идти.

Пичужке пришлось бежать рысью, чтобы нагнать его и поспеть за широким шагом.

Скиталец остановился у дома через две улицы. Пичужка бы и не придал ему значения, прошёл бы мимо, но, когда встал подле наставника, его поразила сгустившаяся вокруг тишина. Самый разгар дня, все трудятся, а тут – никого. Собака и та из будки не показалась и голоса не подала. Скиталец без приглашения и оклика вошёл в калитку, поднялся на крыльцо. Положил руку на рукоять меча и пинком распахнул дверь. В нос тут же ударил смрадный запах разложения. Пичужку замутило уже от него. Но стоило ступить за Скитальцем в дом, как глазам предстала ужасающая картина: полутёмная комната, пол, залитый кровью, ошмётки мяса на стенах, куски тел, разбросанные повсюду. И плясал над всем этим жужжащий рой мух.

Тут-то его и вывернуло. Скиталец терпеливо ждал. Но