Божественные проповеди - Анастасия Князь

Морен разбил лагерь прямо в лесу, у реки, чтобы они могли переждать немного и дать Охотникам уйти подальше, потерять их из виду.

– Они не знают, что мы по реке ушли, – объяснил он Ирису. – Будут искать на дорогах. А мы пойдём окольными путями, через лес.

– Без коня? Пешком? – удивился тот.

– Надеюсь, что нет. Я видел, как часть лошадей сбежала по мосту. Может, мне удастся дозваться своего коня, если он был среди них. Если нет, пойдём пешком до ближайшего поселения. Ты знаешь что-нибудь поблизости?

Ирис призадумался, затем покачал головой.

– Знаю, что есть, но не знаю, как добраться и в какую сторону вообще идти.

Морен был осведомлён лучше, да и карту вместе с сумками успел прихватить. Но всегда существовали мелкие деревушки или одинокие заимки, которые на картах не указывали, и знали о них лишь местные. На то и надеялся, да надежды не оправдались.

Сам он холода не боялся, поэтому отдал Ирису плащ. Тот оказался мальчику впору из-за высокого роста – с Мореном он уже почти сравнялся. Когда подрастёт и вытянется, перегонит его, если, конечно, доживёт до того дня. Морен даже не стал спрашивать, зачем его нарядили в девушку, – и так очевидно было. Парень на деревне должен постоянно на воздухе трудиться, работать в поле и за скотиной ходить, помогать отцу в ремесле. Его в тереме не спрячешь, а вот дочь… дочь можно и схоронить от чужих глаз до самого замужества. Её дело за шитьём и пряжей сидеть да за материнской юбкой ходить. Коли семья богатая, будущую невесту из дома и не выпускали, за редким исключением, чтоб не сглазили и не украли или, хуже того, – не попортили. Да и волосы под платком спрятать легче.

– Сестра твоя такая же? – поинтересовался Морен, когда закончил разводить костёр и сооружать настил из еловых веток.

Весна хоть и пришла на порог, а в лесу всё ещё снег лежал и иногда с неба падал.

– Да.

– И как же отец вас замуж выдавать собирался? Особенно тебя.

– Не знаю, – признался Ирис с тяжёлым вздохом. – Может, надеялся – смолчат, чтоб избежать позора. От отчаяния и не на такую глупость пойдёшь.

Морен отдал ему скудные запасы вяленого мяса, а сам ушёл в лес поохотиться. И пока искал следы, то и дело пытался дозваться своего коня свистом. Но, разумеется, никто не откликнулся. Куцик тоже пропал.

– Вы за него не волнуетесь? – поинтересовался Ирис, тоже заметив отсутствие птицы поутру.

– Нет, – солгал тогда Морен. – Куцик нас сам найдёт. Всегда находит.

Воротился он лишь к обеду, с тушей убитого белого зайца и окончательно отчаявшись дозваться скакуна. Ирис смотрел на подстреленного из арбалета зверя с ужасом, и Морен невольно подивился:

– Ты что, животных никогда не резал? В деревне же вырос.

– Нет, – признался тот. – Папка на охоту не ходил, а если и резал кого, то нам с сестрой не давал смотреть.

– Что же, и силки ставить не умеешь?

Тот распахнул глаза ещё шире.

– Нет. Да как это?.. Жалко ведь.

Морену пришлось освежевать зайца самому. Пожарив тушку на костре, он отдал всё мясо Ирису. Но едва тот утолил голод, как Морен сообщил, что им пора сниматься с места. И что идти, скорее всего, придётся до самого утра, если не найдут убежище.

– Днём огонь издали не так видно, – пояснил он. – Ночью же будет бросаться в глаза даже в лесной чаще. Поэтому костёр разожжём, только когда совсем невмоготу идти станет.

– Мы должны вызволить Астру, – потребовал Ирис.

– Вызволим. Но сначала надо спастись самим. А ей – раз живой забрали – ничто не угрожает. Да и куда её увезли, мы знаем. Нам бы только коня раздобыть. Без него до Липовца не доберёмся.

Хоть Морен и сказал накануне, что искать их будут на большаках и тропах, всё равно повёл Ириса через лес к дороге: прячась в чаще, следовало держать её в поле зрения, иначе заблудиться – раз плюнуть, даже ему. Этой дорогой Морен добирался в Камыш и помнил, что она широкой лентой тянется через еловый лес и уже к утру должна бы из него вывести. Но для начала её саму или ведущие к ней тропы следовало отыскать. А к сумеркам им этого так и не удалось. Темнело скоро, но ночь выдалась облачной да светлой, и на ночлег решили не вставать, продолжили идти. Везло им, да и весна близилась, суровая зима отступала, и хоть лежал ещё снег, а не холодил воздух. Тревожило только, что Ирис остался без шубейки, а кожаный плащ не грел так, как должно в такую пору. Но Ирис не жаловался, и хоть Морен слышал, как урчит от голода его живот и стучат от ветра зубы, тот не канючил, шёл молча, берёг силы. Упорства и норова ему было не занимать.

И ещё до полуночи вышли они к тонкой лесной тропе, а та привела к одинокой заимке посреди чащи. Окна в доме были черны, дверь приоткрыта, свет не лился. Но когда подошли ближе, чей-то силуэт мелькнул в проёме, точно ожила и зашевелилась темень. Оба замерли, Ирис охнул от страха. Морен преградил ему путь рукой, всмотрелся в дом и вслушался. Никаких признаков жизни, одна только тьма. Не дождавшись ничего, Морен велел Ирису не подходить ближе, а сам скинул с плеча седельные сумки и, крадучись, направился к дому. Обнажил меч, заглянул в окно, стараясь не выдать себя, но разобрал лишь шевелящиеся тени. Подобравшись к двери, осторожно приоткрыл её и наконец увидел.

Огромный волколак пожирал нутро женщины, лежащей перед ним на столе. Чавкающие звуки перекрывало жадное сопение. Свежее мясо исходило паром и перебивало для проклятого все прочие запахи. Но всё же он заметил движение, направил кровавый, светящийся взгляд в дверной проём. Распахнул пасть и кинулся.

Морен был готов. Встав твёрже на ноги, он распахнул дверь, открывая волколаку путь. И как только тот прыгнул, выставил меч, позволяя зверю напороться на него. Лезвие вонзилось в плоть, горячая кровь хлынула на руку, но Морен надавил сильнее, вгоняя сталь глубже. Волколак утробно заскулил, мышцы его обмякли, взгляд остекленел. Опустив оружие, Морен позволил телу проклятого соскользнуть с лезвия и, когда оно рухнуло на порог, одним ударом отсёк голову.

Ирис стоял в стороне и боялся дышать. Лицо его так побелело, что сливалось с волосами и снегом на еловых ветвях. А Морен вытер меч о шкуру волколака