Дело не в кофе - Лари Эл

Сначала он рассказывает сухо, по-деловому: о том, что между нами возникла связь; о том, что во время Переговоров я направляла магию примирения, а он — магию правды, чтобы сделать очевидными магические действия Кассиана; о том, как наши потоки пересеклись, смешались, и в результате возникла эта связь, так что мы теперь слышим друг друга — не ушами, а чем-то глубже. Слушаю, как бы со стороны. Понимаю слова, но не смысл. Петров делает паузу и добавляет: — Когда ты была в больнице, я чувствовал твою боль. Настоящую. Не метафорическую. — Его голос вдруг спотыкается. — Я не мог работать, не мог спать. А когда ты проснулась, ощутил это как сигнал из пространства. И приехал. Я невольно опускаю взгляд. Чувствовал боль. А потом приехал, чтобы уехать. После моей пощечины. Интересно, а мысли мои он тоже тогда чувствовал? Как это работает вообще?

В ужасе молчу. — Потом я поехал к учителю, пытался узнать, как это снять. Учитель сказал — никак. Пока. Таких случаев раньше не было.

— Так вы всё-таки маг… — выдавливаю из себя я. — Как вы скрывали это так долго?

— Давай без «вы»! — выдыхает он как-то слишком рвано. Я бы сказала, что это не Виктор Петров, если бы не слышала сейчас его голос.

— Маг. Скрывал. Были знакомые, они научили. Иначе бы не выжил. Но сейчас не об этом. Он делает паузу, словно ищет формулировку. — Учитель считает, что такие связи раньше не фиксировались. Мы попробовали разобрать её на составляющие в теории и немного на практике. Последнее было болезненно.

Петров морщится. И я только теперь понимаю, почему он выглядит осунувшимся.

— И… есть одна особенность. — Какая?

Он поднимает глаза. Зависаю, потому что сегодня у них другой цвет. Кажется, рубашка оттеняет привычный серо-синий цвет и меняет на… лазурно-зеленый.

— Мы теперь не можем врать друг другу, — выдыхает он.

Я вздрагиваю. — Звучит как угроза, — замечаю почти шепотом. — Это — факт. Одна из составляющих связи — моя магия правды.

Тишина становится гуще воздуха. Я стараюсь выглядеть невозмутимо, но где-то в груди растёт паника. Потому что внезапно понимаю: вот теперь точно никаких запасных дверей нет. Никаких оправданий, никаких красивых фраз.

Хочется сказать: «бред», «не может быть», «я этого не просила». Но слова не выходят — будто горло замкнуло. Он продолжает: — Я не сразу понял, что та боль — это от тебя. Думал — мой стресс, перегруз. Но когда ты очнулась… боль исчезла. И стало тихо. Очень тихо.

Мы выходим из подъезда.

Воздух пахнет дождём и чем-то ещё — будто город выдохнул после долгого напряжения.

Петров молча идёт рядом. Шагаю в такт с ним, и мне становится хорошо от этого молчания и тишины.

Всё внутри ещё гудит — от его прикосновений, от правды, от поцелуев, от невозможности вернуть прежнюю дистанцию.

Но город живёт своей жизнью — машины, свет фонарей, где-то музыка из открытого окна. И всё кажется чуть реальнее, чем было раньше.

— Куда идём? — спрашиваю, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу. — В любую сторону, где не нужно объяснять, кто мы, — отвечает он. — Значит, в сторону людей. — Да. В сторону нормальности.

Мы идём вдоль проспекта, потом сворачиваем в тихий переулок. Под ногами шуршат листья.

Иногда он что-то рассказывает — об учителе, о том, как они попробовали убрать нашу связь и чуть не спалили лабораторию. Иногда смеётся сам над собой. И с каждой шуткой напряжение уходит, как дым.

— А ты… — немного сбиваюсь, и он улыбается. — Ты ведь не всегда жил в Москве? — Нет, я из Самары. Но то была совсем другая жизнь. Я тогда верил, что мир можно выучить по формулам. — А потом выяснил, что нет? — Потом выяснил, что формулы проще людей.

Он говорит это с таким усталым теплом, что я почти вижу того Виктора Петрова — не мага, не игрока, а человека, который просто устал спасать всех подряд.

Подходим к круглосуточной столовой на углу. Жёлтый цвет вывески, запах супа, официантка с пучком на голове — словно мы попали в старое фото. — Я не ел с утра, — признаётся он. — Пообедаем без изысков? — Если закажешь борщ, я перестану воспринимать тебя как хищника, — отвечаю. — Сметану брать? — Обязательно. Это проверка на человечность.

Он смеётся, и от этого смеха у меня внутри что-то оттаивает — будто после долгой зимы впервые открыли окно.

Пока он выбирает, смотрю, как лампа отражается в его торчащих в разные стороны волосах. И вдруг понимаю: вот она, та самая «химия». Не в поцелуях, не в спорах, не в магии — а в том, что рядом с ним можно молчать и не бояться быть собой.

Он возвращается с подносом. — На всякий случай взял чай, вдруг кофе опять слишком честный. — Осторожный человек, — усмехаюсь я. — Наученный, — кивает он и садится.

И вот уже мы смеёмся, спорим о том, кто из нас больше драматизирует, и впервые за долгое время мне не хочется защищаться. Может, потому что и он не прячется тоже.

Петров ест с видом человека, пережившего все мыслимые и немыслимые корпоративные банкеты — теперь ему всё вкусно.

— И тебе правда нравится? — Очень, — кивает он. — В этом есть честность. — О да, борщ всегда честный, — иронично соглашаюсь я. — Без фильтров, без позолоты. Как мы сегодня.

Он улыбается уголком губ. Кажется, сегодня единственный день, когда он выглядит не как глава холдинга, а просто как человек, который наконец-то дышит.

— Расскажи, как ты понял, что маг? — прошу я.

И он рассказывает. Про Кассиана, про то, как однажды тот решил наказать его магией — а он вдруг понял, что может сопротивляться. Почувствовал, как внутри что-то оживает и защищает от боли. И с тех пор просто делал вид, что магия действует, чтобы не выдать себя.

— Играл жертву, — говорю я. — И всё ради стратегии? — Ради выживания, — пожимает он плечами. — Иногда это одно и то же.

Смотрю на него и думаю, что этот человек — смесь льда и огня. И почему-то именно это сочетание греет.

И я рассказываю ему про бабушку Ольгу, про истории, что она поведала о прабабке Дарье.

Виктор слушает молча. Не перебивает, только пальцем проводит по краю стакана с чаем, как будто пытается на нём нарисовать обережные знаки.

— А у тебя в роду маги были? Он качает головой. — Не