Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Выходи, не трону! – крикнул Морен.

Руку, однако, с меча не убрал.

– Кто такой?! Зачем пришёл?! – взвыли стены нечеловеческим воем, в коем едва угадывалась речь.

Казалось, голос звучал сразу отовсюду, и стены с полом дрожали под ним. Тьма вокруг стала гуще, поглотила лавки у стен, печь, окна и двери, окутала и их с головы до ног. Ирис весь сжался, но, глянув, сколь спокоен Морен, успокоился тоже, выпрямил спину.

– Скиталец я, – ответил тот ровно. – Давеча один домовой сказал, что я с ним одной крови, а значит, помогать своим должен. Вот я и пришёл помочь тебе. Староста хочет дом сжечь, ежели не изгоню тебя.

– Пусть жжёт! – заявил голос надменно. – К нему переберусь, его деток пугать начну!

– Тогда он снова меня позовёт. И уже голову твою снести потребует. Давай попробуем по-другому?

– А как оно – по-другому?

Голос зазвучал иначе: бодро, с любопытством и явными женскими нотками. Он уже не звенел отовсюду, а шёл из конкретного места – от печки. Расступилась тьма, будто солнце вышло, обрели цвет и очертания предметы. А на печи показалась старуха. Седая, с грязными свалявшимися патлами, она лежала на животе и смотрела на них, сложив под грудью худые руки с обвисшей кожей. Словно кошка, собравшая под себя лапы. Глаза у ней были большие, красные и горели, как угли в печи, но смотрели с любопытством, а не со злобой. На вялой щеке красовалась здоровая родинка. Ирис засмотрелся на неё и не сразу разглядел в полумраке, что кожа у проклятой грязно-зелёного цвета.

Морен усмехнулся тихо и улыбнулся – лучики морщинок потянулись из уголков глаз.

– Ты не домовой, – заявил он. – Почему не уходишь отсюда?

– Как почему? Мой это дом! Муж мой своими руками его построил! – Она зашипела и выгнула спину, всё больше походя на загнанную в угол кошку. – Родила я тута, детей ро́стила, тута и умру!

– Василь – сын твой?

Проклятая опустила взгляд, поникли спина и плечи.

– Всё-то ты знаешь… Уехал Василь, да? Всех забрал… Младших так и не понянчила… Ох уж эта лихоманка проклятая… Не сказал никому сына, что стало со мной, пожалел бедную. А это кто с тобой?

Проклятая с любопытством взглянула на Ириса, будто только сейчас его заметила. И, по-паучьи перебирая конечностями, сползла с печи на пол, подобралась к ним. Одна истлевшая рубаха закрывала её нагое тело. Ирис попятился от страха, но Морен мягко придержал его за плечо, успокоил:

– Не бойся. Видишь же, разумная она. Детей любит. Кикимора это. Жива до сих пор, потому что смерти боится. Хотя давно уж пора ей на тот свет.

– Уважь старушку, – обратилась к Ирису проклятая. – Дай разглядеть тебя, красу такую.

– Я ж не ребёнок уже, – протянул тот в сомнениях.

– Чой-то не ребёнок? Ты хоть знаешь, сколько лет мне?! Все вы для меня дети! Старосту нашего, Лёшку, и того ребятём помню!

Она рассмотрела Ириса со всех сторон, улыбнулась довольно и уползла к окну. Под ним только встала на ноги и упала на лавку, сгорбилась, руки на животе сложила. Пригладила волосы, как девица перед женихом, расправила лохмотья. Ирис сел неподалёку у смежной стены. Морен же опустился перед кикиморой на одно колено, чтобы ростом с ней сравняться – даже стоя старушка едва доставала ему до груди.

– Я с тобой разговор веду, а не травами тебя выкуриваю, потому как староста сказал, что ты ещё ни одну живую душу не сгубила. На людей не кидаешься, а пугаешь только. Так зачем здесь остаёшься и понапрасну рискуешь?

– А куда мне идти, соколик? – Кикимора развела руками. Выглядела она теперь донельзя несчастной. – Здесь тепло, сытно. А в лесу с голоду точно на людей да зверьё кидаться начну.

– Чем же ты питаешься?

– Василь мне полный погреб оставил.

– Вы не хотите есть людей?

Вопрос задал Ирис, который до сих пор слушал их, затаив дыхание. Теперь же глаза его горели, будто какая-то мысль разожгла искру в сердце.

Кикимора взглянула на него, покачала головой. Морен понял её верно, но всё равно спросил, чтоб и Ирис правду услышал:

– Голод нутро рвёт, когда живые рядом? Даже если живот полон.

– Что ж ты всё «живые» да «живые». А я, по-твоему, кто? – сокрушалась старуха. – Мёртвая, что ли?

– Прости, бабушка, но ты правда давно уж мертва. И сама это знаешь. Не нужна тебе еда из погреба. Ты ею другой голод глушишь.

Кикимора ещё ниже склонила голову, пряча глаза от стыда.

– Жалко мне их. С младых лет здесь всех знаю. Как им вред причинить-то? А ежели уйти, то куда? И коли новый кто повстречается, память светлая уж не спасёт… А тута меня заколотили, заперли. Захочешь, и то вреда никому не сделаешь. Хорошо… Одиноко, а всё-таки хорошо.

– Не хочешь умирать?

– Не хочу, соколик. Страшно мне.

В глазах её боль и слёзы стояли. Морен недолго раздумывал, как с ней быть.

– Заимку в лесу знаешь? Мне сказали, там охотники ваши прежде на зиму оставались.

– А то! – удивилась кикимора.

– Домовой там живёт нынче. Тот самый, что давеча помог мне. Иди к нему, вместе жить будете. Он тоже людям вредить не хочет. Скажешь, я тебя послал, он примет. Ежели подружитесь, не так одиноко будет. А я предупрежу старосту, чтоб дом ваш стороной обходили.

Лицо кикиморы расплылось в довольстве, как масло на сковороде. Взгляд потеплел, и перестала она казаться такой страшной и мёртвой, как прежде.

– Спасибо, милок.

– Но уйти ты должна сегодня же в ночь. Ежели я не справлюсь и не прогоню тебя, староста позовёт Охотников, чтоб дом очистить. И тогда уж я тебе ничем не помогу.

Распрощались на сердечной ноте: кикимора всё кланялась в ноги и благодарила за доброту, ей оказанную. А Морен лишь надеялся, что поступает правильно и не пожалеет после, что пощадил двух проклятых, да ещё и вместе их свёл.

Когда выходили из дому, Ирис светился от радости. Морен бы и внимания не обратил, да Куцик, ожидающий их во дворе на заборе, прокричал вдруг, подражая знакомому Морену мужскому голосу:

– Довольный какой!

Ирис рассмеялся и потянулся погладить птицу, а Морен поинтересовался всё же:

– Что тебе так настроение подняло?

– Скажите, часто вы так проклятым помогаете?

– Нечасто. Людям куда как чаще.

Ирис уже почти коснулся пушистой грудки Куцика,