Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Зачем?! ЗАЧЕМ?! – ревела Алёна, сползая по стене. – Ублюдок… Чудовище! УБИЙЦА!

Рыдания душили её, рвались воплями из груди.

– Я тебе свободу дал. Камень с шеи твоей сорвал.

– ЧТО?! Я тебя не просила! На кой она мне, ежели одна осталась?! Да будь ты проклят, сукин сын!

– Запоздала ты с проклятьями. Зато теперь свою жизнь заживёшь.

Он вытащил меч, вытер лезвие о шкуру беса, протёр и топор полой плаща. Подошёл к столу, потушил пучок сон-травы в плошке с водой и велел:

– Идём, Пичужка.

Тот не шелохнулся – слёзы на глазах мешали видеть, застелили мир пеленой, горло саднило. Скиталец схватил его за ворот и потащил волоком. Без злобы, без раздражения – то ли не заметил слёз жалости, то ли решил, что от трав они. Ноги мальца не слушались, дрожали и подгибались, словно тонкое, сухое дерево на ветру. В спину били рыдания, крики и проклятья Алёны, сорвавшие голос до хрипа:

– БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!

Когда вышли из избы в прохладную, пахнущую дождём ночь, стало легче. Студёный воздух ударил в грудь, очистил лёгкие и голову. Разум прояснился. Пичужка в полной мере осознал случившееся, и душа вспыхнула яростью. Он воспротивился, встал твёрдо на ноги, вырвался из хватки, а когда Скиталец обернулся, закричал на него, дрожа от ярости:

– Ты мог не делать этого! Зачем?! Она была добра к нам, никому зла не сделала!

– И я был добр к ней. – Голос наставника звенел от сдерживаемой злости, глаза горели углями в ночи. – Я ей свободу дал. Отблагодарил, считай.

– Это не добро! Не благодарность! Ты чудовище, нельзя так поступать!

Пичужка быстро потерял голос, надрывая лёгкие до предела. Хрипел, но продолжал кричать, вымещая ярость, что клокотала в груди.

– Я не хочу, не хочу быть как ты! Не хочу быть таким же жестоким!

– Всё сказал? – только и спросил Скиталец, когда у Пичужки иссякли силы.

Тот, тяжело дыша, замотал головой.

– Ненавижу… Не хочу!

– Ты поймёшь всё, когда сам на моём месте окажешься. Когда те же сапоги истопчешь и увидишь то же, что и я. Тогда и сам таким станешь и тот же выбор сделаешь.

– Не стану… Не хочу!

– Никто не хочет. А всё одно – Проклятье, оно у всех в крови.

В келье свещенника и в дневное время недоставало света, а уж в ночи, когда ставни закрыты, и вовсе стояла мрачная полутьма, которую не разбавлял один слабый огонёк. Радим мог бы зажечь свечи в напольных подсвечниках или лучину на столе, но не хотел привлекать внимание рыжим отсветом из-под двери, бросающимся в глаза средь темени коридора. Спала уж церковь, давно спала, и ему лечь следовало, да прежде надлежало закончить письмо, чтобы утром отправить его с гонцом.

Тревога терзала сердце, но надежда и вера в лучшее успокаивали, давали недолгий отдых. Когда становилось вовсе невмоготу, Радим откладывал грифель, прикрывал глаза и читал краткую молитву, прося Бога о защите невинной души и о собственном покое. И на какое-то время это помогало, замедляло ход истерзанного страхами сердца. Да знал Радим, что милостивый Бог помогает лишь тем, кто сам прилагает усилия. Поэтому вновь хватался за грифельный брусок и продолжал письмо.

Минувшим утром пришли из Камыша недобрые вести – погибла чета Серебряных в пожаре, одну лишь девочку удалось спасти. Вторая пропала бесследно, и поговаривали, сам Скиталец отнял её у родных, а после дом поджёг за то, что воспротивились его желанию. Мол, не так что-то с девочкой было, обращаться начала… А сиротку теперь везли в Липовец, в услужение к архиерею, что лично решил позаботиться о ней. Всё ради того, чтобы замолить и загладить грехи проклятого, которого прежде привечала Единая Церковь как сына своего, а потому ответственна за распущенность и деяния его. Радим только хмыкал на эти слухи, да и не он один, сказать по правде. Но не спорил никто, знали служители, что не только Единый Бог слышит их в этих стенах.

За упокой душ погибших поставил отец Радим свечу в тот же полдень, а к ночи сел писать письма. Одно в Каменьград, одно в маленькое село Кузню, одно в Заморье. Давно уж вёл он переписку с тамошними свещенниками, надеясь, что они укроют мальчика и его родных. Теперь надлежало сообщить, что по Дикому морю с кораблём прибудет куда меньше людей, чем оговаривалось прежде. Но пока Радим размышлял, не послать ли с письмами и побольше денег, как в тамошнюю церковь, так и в Камень-град…

В дверь тихо, единожды постучали, и тут же она распахнулась. Радим вскочил на ноги, развернулся к вошедшим лицом, закрывая пышным телом письменный стол. Рукой, словно невзначай, смахнул недописанную грамотку к огарку. Когда же увидал вошедших, сердце забилось скорее, хотя с виду остался он спокоен. Только прочитал в мыслях краткую молитву, которую повторял в последние дни всё чаще и чаще: «Да избави нас, Боже, от тех, кто исполняет волю твою».

В дверях стоял сам архиерей Родион. Высокий, худосочный, но крепкий мужчина средних лет, словно высеченный из камня. Черты лица его были острыми, плечи – широкими, но угловатыми, руки и пальцы длинными до худощавости. Голову он гладко брил, как и все служители Церкви, что в его случае подчёркивало высокий лоб и прямой, точёный нос. Брови его уже подёрнулись сединой, щёки были гладко выбриты, из-за чего высокие скулы выделялись на лице, придавая ещё больше хищности, как и тонкие губы и тяжёлый взгляд прозрачно-голубых глаз. Он походил на гордого, уверенного в себе и оттого спокойного охотничьего сокола. Мантия его светейшества, с золотой атласной оборкой по краям рукавов и подола, даже в полутьме сияла белизной. С ним прибыли трое молодых свещенников, одетых в такие же белые, но не столь вопиюще чистые одеяния, отчего они казались серыми и блёклыми в тени архиерея. Да и ощущали себя служители так же. Радим был старше Родиона почти на двадцать лет, но честолюбец в свои года добился многократно большего, чем он.

– Здравствуй, Радимир.

– Ночи доброй, архиерей. Не ожидал, что почтите наш скромный монастырь визитом, да ещё и келью мою, в сей поздний час.

– Знаю. Понимаю. И потому прощаю, что встречаешь меня неподобающе.

Тяжёлый взгляд прощупал комнатку, каждый тёмный уголок, словно выискивал что-то. Речь Родиона всегда была тихой, ровной, интонаций заслуживали лишь те слова, которые он выделить желал. Но именно эта манера говорить и заставляла вслушиваться в