Молох Мори - Мираниса Мираниса

О'Лири обернулась на старика. Тот распластался на кушетке, исхудавший и больной, утерянный где-то в витках одеяла. Глаза его пустотой смотрели на очаг. Грудь едва заметно вздымалась, зато отчётливо слышалось хриплое старческое дыхание. Района вновь уставилась на разгорающийся огонь.

– Как бы соседи не принялись теперь ко мне за советами приходить.

Вздохнув, продавщица поднялась с места и подошла к больному, деловито всовывая края одеяла тому под бока. После направилась на кухню, нашла чайник и наполнила водой, а когда воротилась, водрузила его на буржуйку.

– Ну, а у тебя что нового приключилось? Не передумал умирать?

Молчание. Оно тоской разносилось по всему дому, кидалось на шаткие стены и принималось носиться по полу. От уныния невольно хотелось подвывать вместе с уличным ветром, то и дело постукивающим в окна. Района обернулась и уставилась на перевёрнутый крест. Верхний конец его, оказавшийся внизу, крайним углом слегка затупился. На самом кончике блестела тёмная кровь. О'Лири взглянула на Мануса. На лбу того медленно расплывался синяк.

– Я помолилась за тебя, – на выдохе уронила магазинщица. – Чего же дуться?

– Ты тщательно молилась?

– Да.

– Как за Клариссу?

Торговка фыркнула и закатила глаза. Те болью отозвались где-то в голове. Манус слабо вдохнул. Казалось, за часы, проведённые в одиночестве, мужик сделался ещё костлявее. Района приложила ладонь к морщинистому лбу – температура оказалась высокой. Скрывшись снова ненадолго в кухне, она намочила в ведре полотенце и вернулась обратно, приложив холодную ветошь к вспотевшему лицу.

– С чего мне молиться за тебя, как за неё? Она мертва, и никто на этом гонимом острове её не вспомнит. Я замаливаю, чтобы…

– Замаливаешь. Вот, – прошептал старик. – Мы оба согрешили, сделали нечто непоправимое.

– Как и все на Мори, – заявила Района и перевернула тряпку. – Мне что теперь, за всех молиться?

– Твоя мама совершила смертный грех.

– А ты к её греху не примазывайся, – огрызнулась О'Лири. – Раз оплошал, то сам иди и кайся.

Чайник ритмично начал посвистывать. В очаге трещал огонь, отбрасывая длинные витиеватые тени на лица беседующих. Из-за него особенно заметным стал гнев, исказивший женский лицо. Но в самих глазах читалась тревога. У хозяина был жар, впалый недвижный лик теперь настораживал Району. Она всё-таки решила сходить за медсестрой, как только уложит старика.

– Манус, у тебя бред. Может, ты полежишь немного, а я пока схожу за Кэлли?

Мужик схватил О'Лири за руку. Лицо его морщинами расплылось от натуги, глаза вытаращились. Он заговорил с трудом:

– Моих покаяний будет недостаточно. Душа каждого негодяя поднимается, если за неё просят другие. Я вот уверен, что с Клариссой сейчас всё в порядке благодаря твоим бессонным ночам, проведённым в молитвах.

– Негодяи?! – Района отняла руку. – Бедная моя матушка покончила с собой от мучений! И все вы, идиоты вокруг, и я довели её до такого!

– Района, послушай…

– А ты просто жирный бездельник, который не знает, отчего ещё с ума посходить! Если считаешь себя негодяем, то пожалуйста. Но мать мою обзывать не смей, – огрызнулась О'Лири и направилась к печи. Схватив за ручку чайник, она скрылась в кухне, а когда появилась вновь, то принялась собираться.

– Да как же я могу… – начал Манус, но тут же оказался сражён кашлем. – Я не враг ни Клариссе, ни тебе. Вспомни, что какую услугу я вам оказал.

– Да, я помню твои слова! И не моя вина, что морийцы отказались хоронить самоубийцу, а мне одной, видите ли, оказалось в тягость тащить опухшее мамино тело! – Района заорала сквозь слёзы, натягивая мокрые носки.

– Я не про это…

– Я достаточно сделала для тебя, чтобы отблагодарить за помощь! Я достаточно сделала для Мори, чтобы искупить её грехи! Вы все, сукины дети, после смерти получите свою землю крови, своё пристанище за мой счёт. Но будь на то моя воля, так всех бы вас оставила гнить по ветру.

Наспех обувшись, О'Лири даже не завязала шнурки и совсем позабыла о зонте. Лицо её раскраснелось, скрываясь за вьющимися прядями лица. Глаза округлились от злости. Голос срывался, как гудение самолёта, исчезающего за горизонтом, но тут же приобретал новый строй, наполняя её же внутренности необъяснимым страхом. Она обиженно бросила через плечо, когда отворила дверь:

– Я пошлю Кэлли. А там, как хочешь ублажай её, чтобы она за тобой присматривала.

Дверь с силой захлопнулась, но перед этим ливень поглотил и О'Лири. В четвёртый раз рассекая промозглую морийскую землю за один день, она тёрла виски, пытаясь унять головную боль. От мороза приходилось дышать ртом. От дождя – высоко поднимать ноги. Тело сотрясалось от холода, но мёрзли скорее кости, нежели мышцы. Кроме больной ноги, разумеется. А потому Районе побыстрее хотелось найти медсестру, а затем вернуться домой и заняться тем, за что она с особым упоением бралась каждый свободный час, – рыдать.

Хижины мимо плыли в тумане, то удаляясь куда-то к обрывам, то приближаясь прямо к носу. Потоки дождя смыли тропы, заполняя их водой и превращая в маленькие ручейки, что выносили из-под дверей домов секреты живущих в них семей. Если внимательно приглядеться, то наверняка можно было бы заметить нечто особенное и интересное в лужах, вышедших из берегов. Только вот Районе было не до этого. В мороке она пыталась отличить дом медсестры Кэлли, чтобы поскорее покончить с делами и с этим днём. Лавочница переживала: не хватало ещё, чтобы жители устроили ей бойкот из-за инцидента на мессе. Сестра Кэлли не отличалась особо крутым нравом, но была и не прочь поддержать волнения, даже если под теми скрывалась откровенная охота на ведьм. О'Лири её не винила. Никого из тех, кого уносило течением коллективных козней и интриг. Община на Мори была малая, а потому искренне ненавидела всех тех, кто отличался: мнением, целями или верой. Кто-то ведь принимался травить других из страха, чтобы подобные Эдалин не начали травить их самих.

Добравшись до дома Кэлли, О'Лири судорожно выдохнула и потёрла пальцами нос. Затем постучала и крикнула через дверь:

– Кэлли, ты там? Это