Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Подойдите к зеркалу. Посмотритесь в него. Взявшись за затылок, осторожно попробуйте — на месте ли еле заметный узелок.

Быть может, нить вашей судьбы уже готовятся смотать в общий клубок, и пришло вре...

Три человека утверждают, что им известен истинный Бог. Но Бог един и не зависит от места жительства пророка или его национальности. Если один знает истину, то двое других или откровенно лгут, или добросовестно заблуждаются в истинности своего знания.

В любом случае они вводят в заблуждение тех, кто им верит. Двое из троих являются обманщиками. Представим теперь, что каждому из них верит ровно треть живущих на Земле и существует три основные религии: христианство, ислам и буддизм.

При одном истинном Боге две трети человечества поклоняется ложным идолам, добросовестно заблуждаясь в их божественности.

Если Христос был сошедшим на Землю Богом, то поклонники Аллаха и Брахмы ослеплены ложью, и далее смена истинного ориентира меняет Бога, но не положение вещей: в любом случае две трети живущих обмануты и их вера ложна. Две трети верят не в Бога, а в искусственно созданный эрзац.

Поскольку религий значительно больше, а Бог все-таки один, возникает вопрос об истинности Веры.

В истинного Бога верит всего одна группа верующих. Если Вера в Бога не предусматривает различия религий, то все споры об истинности Веры излишни, и мы все веруем в одного Бога, называя его по-разному. Но если вера в Бога предполагает одну истинную религию, то существование всех остальных теряет всякий смысл. Наличие многих религий отражает географические, этнические, социальные уклады живущих, и это противоречит божественному монополизму, так как носит чисто человеческий характер: всякий воображает себе Бога исходя из собственных нужд.

Но в таком случае у человечества три пути. Один из них ложный и сводится к тому, чтобы силой оружия утвердить одну Веру, которая может оказаться ошибочной. Второй путь сомнителен — прийти к единению и создать универсальную религию поклонения просто Богу, исключив национальные и гностические признаки и отказавшись таким образом от католицизма, православия, лютеранства, законов шариата, принципов Дао и Дзен, но кто из народов признает ошибочность именно своей Веры? Третий путь трагичен для верующего и поэтому невероятен — человеческая психика нежна и не терпит изъятия нравственного стержня.

Всякий иной путь невозможен, ибо ведет к умножению ошибочных сущностей Бога. Единого и Единственного менее всего интересуют причины человеческих ошибок — найдя их недопустимыми, он срывает Печати и приказывает Ангелам вострубить в трубы.

Исходя из сказанного, сделаем окончательный вывод: либо Господу не до своих созданий, и тогда нам не грозит Страшный Суд, понятия Добра и Зла становятся относительными и не являются следствием первородного греха, либо верна религия, которую в настоящее время исповедует большинство (но это шаткий и сомнительный путь), либо...

...страшно поставить вопрос о воображаемой сущности Бога.

Все мы — те, кто жил до нас, мы сами и живущие рядом с нами, и все те, кто будет когда-то жить, — все мы похожи на метеоры, врывающиеся в земную синеву из черных звездных пространств небытия. Сгорая, мы оставляем за собой быстро гаснущий след, который называется жизнью.

Как сказал когда-то Екклесиаст: «Человек одинок и другого нет».

Кто мы на этой земле?

Мы — фантастические рыбы, и во тьме близ Млечного Пути мерцают исполинские тени Богов, расставляющих сети для уловления наших душ.

Отдышись.

Был долгий день жаркой крови, день, походивший на трепет воробьиного сердца, на порхающий мотылек свечи в протянутой сквозняком комнате.

Наступает тьма.

Невозможно помыслить, что поколение за поколением мы ложимся в землю и весь смысл нашего существования заключается лишь в успешном продолжении рода. Чем тогда мы отличаемся от жухнущей по осени травы, от тающего весной снега, от гаснущих в небе звезд? Чем мы отличаемся от окружающей нас пустоты?

С криком ожидания врываемся мы в мир. Уходим мы из него успокоенные и уставшие. Разочаровавшиеся в свете звезды — вот что мы есть. Звезды, уставшие светить.

Ребенок похож на кокон, обещающий яркокрылого махаона. Приходит время, и из кокона вылетает бледная капустница разочарования. Не помню, кто это сказал. Важно, что это однажды уже было сказано.

Детство — это зеленое поле, обещающее множество прекрасных и добрых ростков. Где черта, за которой дети меняются и становятся похожими на взрослых? Дети — художники, обещающие фантастические картины. Почему, вырастая, мы превращаемся в заурядных маляров? Что происходит с нами? Что происходит с миром? Почему чаше всего мы становимся несбывшимся обещанием?

Я не философ, живущий категориями Вечности. Я знаю, что я смертен, и я знаю, что когда-то умру.

Мысль эта не вызывает во мне животного страха. Чего бояться пылинке, которую гонит смерч?

Все реже хочется заглядывать в бездонную глубину будущего. Все чаще хочется вспоминать.

Смерть — это черта, которая отделяет еще случившееся от уже невозможного. Она не страшна. За последней чертой — ничего. Это последняя наша боль.

Чем мне заплатить за прожитые дни на Земле?

Кто мне оплатит прожитое мной время?

Мертвые мертвы и, уходя, они оставляют за собой загадочные мардонги своего духа. Ошибки мертвых — всего лишь ошибки мертвых, заботы мертвых — всего лишь заботы мертвых, и мертвых нам не понять, как им не понять тех, кто живет сейчас, и тех, кто придет на их место. Некому указать мертвым на их ошибки и некому направить живущих пока на Земле.

За нашей спиной снежные вершины наших ошибок, перед нами — лабиринт, из которого невозможно уйти.

Жизнь похожа на кросс по пересеченной местности, преодолев необязательные препятствия, ты начинаешь осознавать, хотя и не сразу, что смысл заключался не в финише, а в беге к нему. Да-да, смысл был именно в рваном дыхании бега, а не в привычных движениях щек музыкантов, играющих нехитрую и тоскливую мелодию.

Отдышись.

Все равно ты уже опоздал.

Открой свою книгу с золотистым тиснением креста и найди на ощупь слова: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце».

Обидно уходить.

Все мы неповторимы, как песчинки в пустыне, как капли в океане, звезды на небе, дождинки, из которых соткана радуга.

С каждым уходом мир становился беднее на единицу погасшей