Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

— Тогда нас сбросят в Синг-Синг, — усмехнулся командир. — На эту штуку, говорят, денег затратили больше, чем на всю первую мировую войну.

В облачном покрове появились большие прорехи и стали видны отблескивающие водой прямоугольники рисовых полей.

— Кажется, нам повезло, — сказал командир. — Где мы, штурман?

— Минуточку, сэр! — штурман склонился над картой. — Мы выходим на цель! — почти торжественно объявил он.

Облака закончились. Бомбардировщик словно серебристая игла сшивал длинным белым стежком инверсионного следа два голубых куска небесной парусины. Прямо по курсу самолета спичечными коробками домов стелился раскинувшийся вокруг морской бухты город.

— Вышли на цель, — доложил штурман. — Очень удачно, сэр, бомбу отнесет ветром на город.

— Стрелки?! — рявкнул командир.

— Да, сэр! — отозвались по внутренней связи стрелки.

— Крутите головами, ребята, — приказал командир. — Да поможет нам Бог, если вы не заметите истребителя джапов.

— Штурман!

— Слушаю, сэр! — с необходимой в работе почтительностью доложил штурман.

— Включай камеры! — приказал командир. — Начинай отсчет!

Бомба, похожая на черного толстяка, лишенного рук и ног, но со странным сомбреро стабилизатора на голове, устремилась вниз. Мелькнул алый конус вытяжного парашюта, серебряно развернулось длинное белое полотнище, и вскоре черный неподвижный парашютист закачался под белым куполом, устремляясь к земле. Вокруг бомбардировщика вспыхивали белые пушистые комочки разрывов зенитных снарядов, но по таинственному парашютисту джапы не стреляли — то ли надеялись взять его живым, то ли просто не верили в наглость американца — спрыгнуть с самолета днем, на виду у населения всего неприятельского города, мог только идиот или парламентер.

— Отсчет! — загремел командир, направляя машину в сторону от города. — Всем надеть темные очки!

— Пять... четыре... три... два... один... Зеро! — ликующе заорал штурман.

Огненный слепящий шар вспыхнул над обреченным городом, быстро увеличиваясь в размерах, он сиял дрожащим ослепительно-белым пламенем, от которого плохо спасали очки. На земле, среди спичечных коробков домов быстро, как в лесном сухостое, разгоралось пламя. Самолет швырнуло вверх... потом он рухнул стремительно вниз, все заблокировало и, казалось, слышался скрежет испытываемого на излом металла.

С земли навстречу огненному шару вытягивался темный стремительный и витой жгут, в котором кружились какие-то пылающие обломки, поднятая вихрем земля скрыла бушующее в небесах пламя, облака стянуло к эпицентру взрыва, и в небесах, едва касаясь толстой клубящейся ножкой земли, вспух чудовищный черно-серо-багровый гриб.

— Боже, как красиво! — заорал кто-то из воздушных стрелков. — Нет, вы только посмотрите на эту хреновину'

— Мы сделали это! — восторженно выдохнул второй пилот, сжимая в руке апельсин. — Мы сделали это, парни!

Самолет удалялся от горящего юрода, над которым спустилась тьма, — то ли это была копоть и дым от чадящих домов, то ли сама земля шаталась скрыть от глаз воздушных убийц полученные городом раны.

Экипаж снял светозащитные очки.

После увиденного ничего не хотелось говорить.

— Штурман, — встревоженно спросил командир корабля, — ты съемку закончил?

— Все в порядке, сэр, — доложил тот, и из люка показалась его растрепанная голова, лишенная шлемофона. — Можно двигать домой.

Он выбрался из своей кельи, устраиваясь рядом с командиром. и услышал, как тот что-то бормочет. Штурману показалось, что командир обращается к нему.

— Громче, — сказал он весело. — Громче, командир, я ничего не слышу!

громко повторил свои слова командир экипажа.

— Элиот, — узнал штурман. — Уместные стихи, сэр!

Второй пилот безмятежно чистил апельсин.

— Интересно, сколько джапов мы прихлопнули? — вслух подумал он. — Кончится эта японская заварушка, обязательно смотаюсь сюда и посмотрю, что мы натворили этой бомбой. Но рванула она смачно, я уже грешным делом подумал, что и нас вместе с джапами прихлопнет!

Бомбардировщик возвращался на базу, и никто из членов из его экипажа не подозревал, что присутствовал при рождении злобного божества, которому предстоит долгие десятилетия держать в страхе мир. «Жила-была черная толстая бомба с короной нейтронного отражателя. И зашел однажды у бомбы атом за атом...»

This is way the world ends!

Вообразите себе южное мелководное и теплое море, длинную желтую отмель, вытягивающуюся туда, где море смыкается с небом. По мелководью со смехом бежит девушка, подтягивая подол дорожного платья и босыми ногами высекая из аквамариновой воды длинные искры.

За девушкой, прижав к груди ее маленькие туфельки, бежит курчавый смуглолицый юноша и не сводит с девушки темнеющих от нежности глаз. Туфельки чувствуют, как яростно бьется его сердце.

На берегу стоит экипаж.

Большая черная карета с распахнутыми дверцами выглядит у моря так же фантастично, как выглядел бы пингвин на берегу среднерусской речушки. Рядом с каретой стоит высокий усатый человек с волевым генеральским лицом; с доброй улыбкой он наблюдает за происходящим на мелководье.

Синее небо.

Синее море.

Желтый шуршащий песок.

И три человека, которые еще не осознают, что уже принадлежат истории.

Влюбленный юноша — это Александр Пушкин, вчерашний лицеист, повеса и поэт. Влюбленность его искренняя, но сродни искорке, вылетающей из костра, она погаснет вскоре, лишенная тепла, которым костер дышит. После расставания Пушкин совершит свое путешествие в Эрзерум, женится, заведет детей, напишет стихи для будущего, но все, как и предсказывала гадалка, закончится на тридцать седьмом году жизни, когда у Черной речки он ткнется лицом в снег, уходя в многотомные собрания сочинений, труды литературоведов и народную память.

Девушка, весело бегущая по мелководью, — Мария Раевская.

Ей предстоит выйти замуж за князя Сергея Григорьевича Волконского — одного из тех, кто выстроится на Сенатской площади через пять лет, будет арестован, посажен в Петропавловскую крепость, разжалован и сослан на каторгу в Сибирь. Мария Николаевна Раевская последует за ним. Любовь, преданность и стойкость — это она, княгиня Волконская.

Уже умирая, Николай Раевский скажет со счастливой улыбкой о своей дочери:

«Это самая удивительная женщина, которую я знал». Достойные слова о достойной дочери.

Сам Николай Николаевич уже принадлежит истории.

У бастионов под Смоленском он стоял со своими солдатами так, как может стоять только русский офицер, для которого Отчизна не пустой звук и не предмет для торга или обмена. Раевский писал