Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Юность рождает ощущение бессмертия. Это время, когда ты не задумываешься о том, что ждет тебя в конце пути. Потом возникает понимание того, что тебе вручен билет в один конец.

Мальчики-девочки, это только кажется, что жизнь бесконечна.

Если посмотреть из гавани, которую покидаешь, обязательно увидишь гавань, в которой тебя ждет бог.

Шар Времени слеплен из мгновений, которых мы никогда не помним. Искорки воспоминаний. Мы помним о некоторых и не всегда самых лучших и значительных. Остальные проходят бесследно, как проходит сама жизнь.

Если подумать, то перед смертью каждый из нас, вероятнее всего, сможет вспомнить только малую часть того, что мы называли своей жизнью.

Жизнь — как свеча на ветру, колеблясь на сквозняке и иногда даже погасая, она сгорает бесследно.

Прежде чем трижды пропоет петух, мы забудем о том, что жили. Мир тоже забудет о нас. Могильный Крест — это не напоминание о случившейся жизни, это всего лишь знак, указывающий на то, что еще одной жизни, еще одной Судьбе подведен окончательный грустный итог.

Дзержинский уже выходил из камеры, и вопрос Савинкова остановил его в сером проеме двери.

— Гражданин Дзержинский, — устало и безнадежно спросил Савинков. — А вы умеете играть на флейте?

Нарком молча постоял в дверях, ожидая продолжения, но Савинков молчал.

Дзержинский нахлобучил на голову фуражку.

— К сожалению, — сказал он, — на флейте играть я не умею. И на скрипке играть я тоже не научился. Свердлов, говорят, неплохо играл. А я... Жизнь к этому как-то не располагала, централы не способствовали. Будем надеяться, что наши дети будут талантливей и искуснее нас.

Савинков вскинул голову, не вставая с нар, долго смотрел на темнеющую в проеме двери фигуру. Язвительная острая усмешка заиграла на его тонких тубах, но Савинков сдержался.

— Да, — скатал он, медленно пригасив взгляд, — Будем надеяться, что ваши дети будут искуснее вас.

Странное дело, оба они были революционерами.

Савинков даже был более революционером, чем Феликс Дзержинский.

Он был бомбистом и участвовал в покушениях на губернаторов и царя.

Он был другом Каляева и одним из тех, кого предал Азеф.

Пути их расходились все больше и больше.

Дзержинский понимал, что время разрушать прошлое и в самом деле — нельзя разрушать и ничего не строить взамен. Савинков продолжал разрушать. Он был революционером, но революция эта должна была что-то дать ему. Не зря же он был в терроре столько лет. Дзержинский испытал в жизни куда меньше его, но, поди ж ты, судьба оделила его званием наркома и вознесла на вершину пролетарского государства. Борис Викторович тоже хотел ухватить удачу за хвост. Пока он оставался за рубежом, можно было играть авантюриста. Западным деятелям нравятся авантюристы. Особенно если они берутся за непосильную для Запада задачу — сломить и обрушить ленинское правительство. Но во внутренней тюрьме ВЧК было глупо прикидываться все тем же авантюристом, но еще глупее было бы показывать обиду на судьбу.

Судьба улыбалась ему самодовольным Керенским. Ах, Александр Федорович, просрали вы буржуазную революцию, профукали вы ее, пока вели себя присяжным заседателем там, где надо было быть вершителем судеб! Надо было быть диктатором, а не марионеткой.

Савинков вернулся в глубину камеры, сел на койку и некоторое время, болезненно морщась, смотрел на желтую лампочку, горящую под жестяным отражателем. «Молодцы, — подумал он. — Как там говорил Ульянов? Советская власть есть коммунизм  плюс электрификация всей страны.

Если бы меня простили...»

Простить для Савинкова значило не просто помиловать и не вывести на вечерний двор под дула трехлинеек вологодского конвоя. Простить для него — значило принять его в свой круг, дать возможность строить то, что он так старательно разрушал более десяти лет.

Но в глубине души маленьким червячком шевелилось разочарование, медленно подбираясь к сердцу. Ясно было, что его не простят. Десять лет... Десять лет! Савинков зажмурил глаза и повалился на синее байковое одеяло с белыми полосами по краям.

Феликс Эдмундович Дзержинский вышел из тюрьмы.

Водитель черного, похожего на раскоряченного жука «паккарда» лихо подрулил к члену ЦК и председателю ОГПУ СССР.

— В Кремль, Феликс Эдмундович? — с грубоватой фамильярностью, присущей личным водителям и секретарям, спросил он.

— Домой, — хмуро сказал Дзержинский и сел рядом с водителем, близоруко щурясь.

Савинков ударил ниже пояса.

Дзержинский не верил, что Борис Викторович Савинков, который не раз планировал теракты против членов советского правительства, не знал, что сын наркома Яцек был душевнобольным. Плата за многолетнюю революционную деятельность.

Слова Савинкова вызвали в нем раздражение, как это обычно бывает с человеком, которому внезапно напомнили о больном.

«Гамлет, — с неожиданным раздражением подумал Дзержинский. — Он еще будет смеяться надо мной! Значит, не будем торопиться. Пусть посидит в тюрьме годика три-четыре, а потом мы посмотрим, на что годится этот господин, который называл себя Я... В конце концов, это не я, это он попытался сыграть на струнах моей души.

Интересно, а сам Савинков может играть на флейте?»

Савинков играть на флейте не умел и никогда не научился этому.

Через несколько дней после разговора с Дзержинским он неожиданно для сопровождающих бросился в лестничный пролет, словно хотел научиться летать.

Он даже не закричал.

Прежде чем вертухаи добежали до него, саркастическая улыбка уступила место боли. Стены тюрьмы раздвинулись, и он стал свободен. Привыкший проливать чужую кровь, Савинков расстался с жизнью так же легко, как когда-то отнимал ее у других.

Страшно, до кровавого прикуса страшно, не имея сострадания, пытаться играть на чужой душе.

Это все равно как, не имея слуха, попытаться научиться играть на флейте.

Лучше разбить ее сразу, чем держать в шкафу, надеясь, что когда-нибудь она тебе пригодится.

Но возможно, что это всего лишь точка зрения ставшей ненужной флейты.

— Мы победили, — упрямо сказал Железняк. — Мы не могли не победить!

— Вы проиграли, — печально отозвался Бог. — Вы думали, что следуете за Глашатаем, тогда как на самом деле покорно следовали