Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Однажды Шит Лукас был обнаружен рядом с картиной мертвым.

Смерть художника послужила толчком к славе. Вечно голодный при жизни художник после смерти стал в один ряд с великими художниками прошлого, картины его расходились между ценителями и богатеями за большие суммы, отныне нужда не касалась картин, им был обеспечен покой, которого так недоставало Шит Лукасу.

«Падение цирковой гимнастки» — под таким названием картина без имени вошла в каталоги — была выставлена в государственной художественной галерее Франции. Страна, когда-то давшая ему приют, теперь гордилась художником, словно своим полноправным гражданином.

Картина вызывала споры. Вместе с тем выставке картины в зале сопутствовала череда смертей посетителей, и в определенных кругах заговорили о том, что Шит Лукас продал душу дьяволу, не зря же на его картинах лежит незримое проклятие.

Наконец, нашелся фанатик, который облил картину кислотой, но, к счастью, неудачно. Небольшая реставрация позволила сохранить картину, но директор галереи приказал поместить ее под стеклянный колпак, объясняя это тем, что бездне человеческого духа просто необходима хоть какая-то защита. Прошло некоторое время, слухи угасли, и Шит Лукас занял свое место среди мастеров современности.

Леборн собрался писать работу о Лукасе, поэтому он собирал о жизни художника все, чего еще не знал. В поисках информации он оказался в полицейском управлении, познакомился с протоколами, составленными по поводу смерти Шит Лукаса, и с чиновником, проводившим по этому факту проверку.

— Похоже, вашего приятеля убили, — хмуро сказал чиновник. — Но, разумеется, это строго конфиденциально, раз уж причиной его смерти объявлен несчастный случай. Его нашли в мастерской рядом с картиной. По повреждениям медицинский врач установил, что вашего приятеля сбросили с большой высоты.

— С большой высоты? — с волнением переспросил критик.

— Именно так, — кивнул чиновник. — Вы что-то знаете?

Леборн покачал головой.

— Лично я верю, что ваш приятель заключил договор с дьяволом, — сказал полицейский. — Помните смерти в картинной галерее, о которых писали газеты? Все они были словно сброшены с большой высоты. Мы не стали раздувать это дело, в полицейской работе хватает забот и без чертовщины. Но между нами говоря, мне очень хотелось знать, что именно произошло с этими людьми

Леборн промолчал, но порадовался предусмотрительности директора картиной галереи, который догадался взять картину под стеклянный колпак.

Объяснять полицейскому инспектору, что причиной смерти художника и посетителей картиной галереи явилось падение из-под купола на арену нарисованного цирка, он не стал.

Серьезные преступления требуют серьезных объяснении.

Догадка, в которой отсутствует логика, нормальными людьми принимается за бред.

Респектабельному критику Леборну не хотелось прослыть сумасшедшим.

Село располагалось в глухом лесу и утопало в снегах, поэтому добраться до него было весьма трудно. Неудивительно, что его облюбовали партизаны, было бы гораздо удивительнее, если бы они не воспользовались его отдаленностью.

Сюда и до войны заготовители с районным начальством ездили с большой неохотой, и слухи о жителях деревни ходили самые противоречивые, но не слишком хорошие.

Факельщики были опытными людьми, поэтому вначале выставили посты из полицаев, затем с неторопливой ленцой согнали жителей деревушки в кривобокую деревянную церковь, забили двери и подожгли здание, и только потом уже начали жечь дома, начиная с околицы.

Бензин был хорошим, а дерево просохшим — почти весь январь стояла солнечная погода, поэтому дома занимались быстро и весело, а русская церковь с голубым куполом и позолоченным крестом занялась еще быстрее.

Поначалу из церкви доносился страшный рев сгорающих заживо людей, потом жар и угарный газ сделали свое дело — крики угасли, а потом, когда рухнули вниз обуглившиеся церковные стропила, и стонать уже стало некому. И дело сразу пошло веселее. Что там говорить, эти страшные крики раздражали людей и отвлекали их от работы.

Деревушка была небольшой, и трех десятков домов в ней не насчитывалось, поэтому к трем часам дня все уже было кончено, и ушло на бревенчатые хаты не более трех ведер качественного немецкого бензина.

Не обошлось и без забавных потерь.

Ефрейтор Дитц стоял спиной к занимающемуся пожарищу, а ватные штаны его были пропитаны бензином и маслом, поэтому легко воспламенились от неосторожного языка пламени. Прежде чем пламя сбили, ефрейтор Дитц получил серьезные ожоги задницы, но это было не последней потерей, ожоги получили и иные, куда более важные части тела. Поэтому, когда постанывающего ефрейтора грузили в машину, солдаты грубовато подшучивали над ним, спрашивая, что Дитц предъявит жене, когда война закончится или же его отпустят по ранению в отпуск. Дитц сердито огрызался.

Замерзшие полицаи, постепенно стягивающиеся в деревню с окраин, грелись у догорающих домов, выпитая водка перестала греть уже к одиннадцати, а вопли из церкви не способствовали хорошему настроению. Короткий зимний день стремительно катился к концу.

— Зря немцы это делают, — сказал Ефим Дзецкий, который сидя на корточках грел мозолистые корявые руки над огнем. — Плохо будет. Мужиков-то в деревне не было. Вернутся, увидят пепелища, тут-то и начнется. Ни одной ночи спокойной не станет. Немцам — что? Они в фатерлянд свой подадутся. А нам здесь жить придется. Только вот долго ли? Найдутся доброхоты, подскажут, кто деревню палил!

— Наслушался сказок! — презрительно фыркнул старший полицай Девконский. Он в сказки не верил, он до войны три раза сидел за кражи и грабежи, а перед самым приходом немцев был арестован за изнасилование с убийством, поэтому приход оккупационной армии был для него праздником, избавлением от ответственности и, быть может, даже от расстрела. — Этих твоих мужиков теперь раньше постреляют. Деревни нет, харчиться им негде, зима вон какая суровая... А за немцем — сила!

— Постреляешь их, как же! — обиженно пробормотал Ефим, но спорить с Девконским не стал, у того и среди полицаев прозвище было — «Зверь», а уж население района бывшего зэка боялось пуще немцев — если не разорит, так постреляет. До стрельбы Девконский был великим охотником, а крови он не боялся.

— А я — верю, — неожиданно сказал молоденький худой блондин в черной шинели, на которой выделялась белая повязка с надписью «Гражданская вспомогательная сила», сделанная на немецком языке. — Мне дед рассказывал, а он, между прочим, в двадцатые годы в Балбушево десять лет прожил, избачом был. С чего бы балбушинцы такими удачливыми охотниками были? Ясное дело, они ж леса как свои пять пальцев знали... Вы как знаете, а я сразу как вернемся,