Семеро Красной Реки - Энтони Райан
"Что это?" Хаксли посмотрел в прицел, но увидел лишь нагромождение затененных изгибов и углов.
"Похоже на кучу обломков, сгрудившихся вместе." Лазерная точка несколько раз прошлась справа налево, прежде чем он опустил ее. "Не вижу прохода".
Как бы в подтверждение его слов, двигатели зашумели громче, когда они перешли на задний ход, заставив судно остановиться, а затем заглохли. Пинчон опустил оружие, свет из рулевой рубки блеснул на его покрытой каплями пота коже. "Полагаю, здесь-то и пригодится C-4".
Хаксли оглядел бессвязную стену теней. "В темноте?"
Пинчон насмешливо фыркнул. "Господи, нет". Он ухватился за перила, чтобы устоять на ногах, когда двигатели издали один из своих коротких ревов, предназначенных для поддержания курса, а затем стал пробираться на корму. "Мы будем ждать утра. И на этот раз будем нести вахту. Я заступлю в первую смену, разбужу тебя через два часа".
"Как думаешь, почему они не дали нам якорь". Жалоба прозвучала из уст Рис странно, нехарактерно раздраженно, что заставило Хаксли задуматься об абсурдности приписывания черт характера человеку, который сам не знает, кто он такой. Ее раздражение возникло из-за привычки двигателей включаться через случайные промежутки времени чтобы удерживать лодку на месте. Это, а также экстремальность ситуации, в которой они оказались, затрудняло сон, по крайней мере, для нее и Хаксли. Пинчону не пришлось будить его на вахту, поскольку Хаксли провел это время в созерцании нижней части койки Голдинга. Историк почти сразу же погрузился в крепкий сон, как и Пинчон после того, как доложил, что два часа прошли без происшествий. Хаксли считал, что способность засыпать при любой возможности - это укоренившаяся привычка военной жизни. Плат задержалась дольше, лежа на своей койке и сложив руки на груди. Ее глаза некоторое время оставались открытыми, а когда они закрылись, ее поза не изменилась, заставив его задуматься, действительно ли она спит. Поднявшись по трапу, он обнаружил Рис, сидящую в передней части рулевой рубки.
"Если бы они это сделали, у нас был бы соблазн бросить его", - ответил Хаксли, изогнув бровь, - "чтобы никогда не поднимать".
Рис согласилась, слегка изогнув губы, и замолчала, откинув голову на спинку сиденья. Они оба сидели за панелью управления, мир за ветровыми стеклами казался черным из-за свечения неизменной карты на дисплее. Хаксли испытал искушение накрыть его чем-нибудь, но вид красной точки, пульсирующей в центре синей полосы, оказался непреодолимо притягательным.
После продолжительной паузы Рис заговорила снова, ее голос был тусклым от усталости и разочарования. "На этот раз все по-другому. Сон, я имею в виду. Помнишь тот первый раз, когда мы выбросили Конрада за борт? Как будто впала в кому. А теперь это просто... сон". Она поерзала на сиденье, подтянув ноги к груди, морщась от того, что ей не удается найти удобство. "И, оказывается, я не могу. Может быть, бессонница была для меня обычным делом?"
"А может быть, это как-то связано с этим". Хаксли провел рукой по шраму на голове. "Тем, что они сделали с нами. Может быть, тот первый сон был побочным эффектом или необходимой частью процедуры".
"Может быть", - повторила она невнятно. "Может быть, может быть. Похоже, мы живем в мире бесконечных "может быть"".
Он хотел успокоить ее, но ничего не смог придумать. Никаких анекдотов. Никаких примеров стойкости перед лицом трагедии или катастрофы. Если я действительно полицейский, то что-то должно быть. Тот случай, когда я утихомирил зазевавшегося скинхеда с дробовиком? Или жертву насилия, поножовщины или стрельбы, которой я сохранил жизнь до приезда медиков? Но это были выдумки, а не воспоминания. Вполне возможно, что он провел свою жизнь за письменным столом, просматривая электронные таблицы в погоне за лицами, занимающимися отмыванием денег, или мошенниками. Или он вообще не был полицейским и играл роль, которую ему подобрали его столь же ущербные товарищи. Он ощущал отсутствие личной истории острее, чем когда-либо, боль возвращалась, но с новой остротой, поскольку он страдал от того, что был оторван от чего-то фундаментального, чего-то необходимого.
"Тебе, наверное, не стоит пытаться вспоминать", - предостерегла Рис, не меняя позы, но ее взгляд стал значительно более пристальным.
"Я и не пытался". Он принужденно улыбнулся. "Обещаю".
Она немного расслабилась, положив подбородок на поднятые колени. "Я думала о боли. Я не думаю, что это побочный эффект".
"Да, я так и думал. Пытаешься вспомнить, и становится больно. Отрицательное подкрепление, что ли. Хотя интересно, как они это сделали".
"Имплантаты. Должно быть. Есть устройство, называемое шунтом, которое используется для лечения пациентов с кратковременной потерей памяти, посылает электрические сигналы через определенные участки мозга, чтобы стимулировать вспоминания. Нетрудно представить себе что-то, что делает обратное".
"Это не сработало на Дикинсон или Конраде, не так ли?"
Она подняла брови в мрачном согласии. "Нет, но этого можно ожидать от технологии, которая все еще находится в зачаточном состоянии. Знаешь, Плат, возможно, права: все это может быть экспериментом."
Хаксли наклонил голову, вглядываясь в темноту за ветровым стеклом. "Если так, то они пошли на крайние меры".
"Я имею в виду не то, что там, а нас. Мы, конечно, здесь как ответ на то, что произошло, но это не значит, что мы не эксперимент, не испытательный стенд для настоящей попытки".
"Или мы и есть настоящая попытка". Он откинулся в кресле, уставившись на мигающую точку на дисплее карты. "Для всей этой автоматизации должна быть какая-то причина. А тебе не приходило в голову, что мы, возможно, все, что осталось?"
"Последняя надежда человечества". Она испустила долгий вздрагивающий вздох, который он расценил как неудачную попытку рассмеяться. "Возможно, это самая удручающая мысль на сегодняшний день".
Она снова погрузилась в молчание, наклонив голову и прижавшись щекой к коленям. Когда она опять заговорила, слова были тихими, дрожащими. "У меня есть растяжки и шрам от кесарева сечения. Не очень большой, так что я предполагаю, что это был один ребенок. Я хочу думать, что у меня родилась дочь, а не сын. Разве это не ужасный сексизм с моей стороны?" Вопрос был явно риторическим, поэтому он ничего не сказал, а Рис продолжила почти без паузы. "Сколько ей лет? Играет ли она с Барби или фигурками? Какую марку хлопьев ест? Скучает ли она по мне? Это больно, но