Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм

Воронецкий смотрел на нее с нескрываемым восторгом. Он взял свой цилиндр и перчатки, шагнул к дверям, но на самом пороге обернулся. Его темные глаза вновь скользнули по ее фигуре:

- Вы удивительное создание, Аглая. Но помните, я не отступлюсь. Вы можете прятаться за титулом секретаря и царскими манифестами сколько угодно. Однажды вы снимете этот корсет. И тогда мы поговорим без свидетелей и без политики.

Он коснулся полей цилиндра двумя пальцами и бесшумно выскользнул за дверь, растворившись в полумраке длинного коридора. Диана осталась одна. Она подошла к окну, прижала пылающий лоб к холодному стеклу. Внизу, в темноте заснеженного сада Аничкова дворца, тускло мерцали газовые фонари на Фонтанке. Сердце под сукном платья колотилось тяжело и глухо. Прикосновение его пальцев к ее коже все еще жгло ее висок невидимым огнем. Но времени на слабость не оставалось.

Диана вернулась к столу, обмакнула перо в чернила и вывела на первом листе заголовок первой операции своего теневого штаба:

"Оборона Аничкова. План контрудара по британской печати".

Свечи в массивном бронзовом канделябре оплыли тяжелыми, неровными наплывами, похожими на сталактиты заброшенной соляной копи. В угловом кабинете третьего этажа Аничкова дворца напольные часы красного дерева с глухим, рокочущим боем пробили половину второго ночи. За высокими сводчатыми окнами морозный ноябрьский ветер с Фонтанки с остервенением швырял в стекла колючую ледяную крупу. В чугунной печи-голландке гудели сухие березовые поленья, выбрасывая в полумрак комнаты волны тяжелого, сухого тепла, от которого воздух казался густым и душным.

На дубовом письменном столе, затянутом вытертым зеленым сукном, царил тревожный хаос. Листы тонкой почтовой бумаги из Лондона с пометками русского торгового представительства лежали вперемешку с синими казенными ведомостями Главного общества российских железных дорог, балансовыми росписями Министерства финансов и свежими оттисками столичных типографий. В углу стола остывал медный подстаканник с темной заваркой, источавший горьковатый дух перестоявшего цейлонского чая.

Диана сидела, откинувшись на высокую спинку кресла. Ее пальцы были испачканы типографской сажей, чернилами и мелким сизым пеплом от сожженных черновых расчетов, которые ещё тлели в простом оловянном блюдечке. Узкий стоячий воротничок форменного суконного платья был расстегнут на верхнюю перламутровую пуговицу, открывая бледную впадинку у основания горла, где под тонкой кожей мерно, с сухой деловой частотой бился пульс. Корсет, державший спину уже пятнадцать часов кряду, отзывался ноющей, тупой тяжестью в пояснице, но лицо оставалось собранным и словно высеченным из камня.

Напротив нее, опершись широкими кулаками о резной край столешницы, стоял Роман Воронецкий. Он давно сбросил тяжелое драповое пальто и строгий суконный фрак, оставшись в одном шелковом жилете в мелкую клетку и тонкой батистовой сорочке с засученными до локтей рукавами. Черный галстук-бабочка был небрежно развязан и висел двумя помятыми лентами вдоль груди, а густые темные кудри растрепались от привычки нервно запускать в них пятерню во время спора.

- Посмотрите на эти три статьи расходов, Аглая Платоновна. - Глухо произнес Роман, постукивая ногтем по широкой графе ведомости Санкт-Петербургско-Варшавской линии. - Вот здесь. "На непредвиденные издержки по укреплению насыпей в Ковенской губернии" списано четыреста двадцать тысяч рублей серебром. Подпись распорядителя - барон фон Штейнгель. А теперь взгляните на донесение нашего агента из Лондона: ровно четыреста тысяч положено на безымянный текущий счет в амстердамском банке «"Гопе и К" аккурат за неделю до того, как государь подписал манифест о помолвке цесаревича.

Диана взяла лист за край, поднесла ближе к мерцающему пламени карсельской лампы и прищурилась:

- Казенная субсидия ушла за границу под прикрытием фиктивных земляных работ. - Произнесла Диана вслух, откладывая лист. В мыслях мелькнуло привычное и злое "Классический распил бюджета", но с языка сорвалось то, что должен был услышать петербургский поверенный. - Заурядная стачка проворовавшегося чиновника с иностранным подрядчиком. Банальный запуск руки в государственный карман. И именно эти страницы передали редактору биржевого отдела "The Times"

- Но они бьют в самую уязвимую точку! - Воронецкий резко выпрямился, заходил по комнате, глухо стуча сапогами по паркету. - В казначействе дыра почти в сорок миллионов рублей. Государственный банк истощен выкупными операциями по крестьянской реформе шестьдесят первого года. Старик Рейтерн латает бюджет заемными письмами в Берлине под грабительские проценты. Если лондонская "The Times" напечатает эти выписки в субботнем финансовом обозрении, маклеры на Сити выбросят русские фонды на открытый торг. Вслед за Лондоном дрогнет Франкфурт-на-Майне. К понедельнику кредитный рубль на европейских рынках рухнет на треть!

- Он не рухнет, - Диана медленно поднялась с кресла, подошла к голландской печи и оперлась ладонью о теплый глазурованный изразец. - Потому что мы не позволим им вести эту партию первым номером.

Воронецкий остановился у книжного шкафа. В полумраке его глаза блеснули колючим, нетерпеливым светом:

- И как вы намерены им помешать? Отправить официальную ноту от Министерства иностранных дел? Барон Бруннов в нашем лондонском посольстве будет четверо суток согласовывать каждое слово с канцлером Горчаковым. А пока старики в Зимнем будут шлифовать дипломатический слог, статья обойдет все телеграфные агентства от Парижа до Вены.

- Опровержение от посольства это худшее, что можно придумать, — Диана повернулась к нему, скрестив руки на груди. - В публичном поле тот, кто оправдывается, уже проиграл. Если русское правительство начнет доказывать европейским купцам, что барон Штейнгель украл меньше, чем пишет "The Times", а казна пуста лишь наполовину, весь мир сделает единственный вывод. В Петербурге паника, дела плохи, пора избавляться от русских бумаг. Оправдания лишь раздувают пожар.

Она подошла к столу, остановившись в полушаге от Романа. Их разделяли лишь разложенные бухгалтерские ведомости. Диана чувствовала тяжелое, жаркое дыхание мужчины, терпкий запах дорогого трубочного табака "Латтакия" и морозного ночного воздуха, который все еще хранила ткань его жилета.

- Мы не станем защищать барона Штейнгеля и его бездарные концессии. - Негромко произнесла она, глядя Воронецкому прямо в зрачки. - Мы сами нанесем удар по этой шайке. И сделаем это громко, публично и беспощадно. От имени молодого цесаревича.

Роман замер. На его скулах заиграли желваки:

- Вы хотите, чтобы Александр Александрович открыто выступил против концессионеров, которых утвердил его собственный отец? Государь не потерпит бунта в собственной семье! Для Александра Николаевича железные дороги это вопрос престижа перед Европой.

- Государю