Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Дальше все происходило как в кошмарном сне.

Он поднялся и, не говоря ни слова, грубо взял меня за руку, потащив в сторону опочивальни. Протест застрял у меня в горле — я знала ему цену.

Его прикосновения были лишены даже притворной нежности, это была быстрая, жесткая процедура, где я была лишь объектом.

Одежда срывалась, не рвалась, но снималась с такой бесцеремонностью. Я прикрыла глаза, стараясь дышать ровно, но каждый вдох пах им, этой смесью вина, пота и подавляющим доминированием.

Наиль небрежно перевернул меня на живот и подтянул за бедра, вынуждая выгнуть спину. Я уткнулась лицом в прохладную шелковую подушку, впитывая слезы, которые текли сами по себе. Внутри — пустота, холодная и бездонная. Я отключила все чувства, паря где-то под потолком, наблюдая за жалкой, безвольной фигурой на огромной кровати, терпящей этот отвратительный, механический акт. Единственным звуком, кроме его тяжелого дыхания и влажных звуков, был приглушенный шепот собственных мыслей.

Скоро закончится. Всегда заканчивается. Просто переживи.

Когда всё закончилось, он просто отвернулся, будто выполнил какую-то рутинную обязанность. Я лежала неподвижно, чувствуя, как холод ползет по коже, замещая отвратительное тепло. Внутри не было ни злости, ни горя, а облегчение.

Я отделалась малой кровью... Вот только ошиблась.

Розалинда Винтеборн

Рассвет прокрался сквозь тяжелые бархатные шторы тонкой, настырной ниточкой света, щекоча веки. Я моргнула, пытаясь стряхнуть остатки тягучего, беспокойного сна, но тело отказывалось подчиняться, будто налитое свинцом. Всего два часа дремы после той ночи… Ночь, которую я так отчаянно хотела бы стереть из памяти навсегда, растворить в вине или выжечь каленым железом. Даже сейчас, когда Наиль был далеко, в своих аудиенц-залах, его дыхание казалось мне липким пятном на коже, а запах — смесью вина и пота — все еще витал в воздухе, вызывая тошнотворную волну отвращения. Никакие мечты, никакие сладкие грезы не могли заглушить эту физическую, осязаемую мерзость.

Единственное, что приносило хоть какое-то призрачное облегчение — мысль: он, кажется, остался доволен. Доволен моей покорностью, моим молчанием, моими унижениями и моими подавленными стонами, спровоцированными болью.

Выстояла. Но сердце, затянутое ледяной коркой, глухо спрашивало: сколько еще смогу?

Через несколько часов, когда солнце уже поднялось выше и золотистым квадратом лежало на пушистом ковре, а мне удалось забыться еще на жалкий час, в мои покои вошли лекарша Эдис и Мария. В руках у Эдис был небольшой ларец.

Она молча поставила его на стол рядом с кроватью.

— Неужто принесли! — если бы могла, бабка бы точно хлопнула в ладоши. — Настоечки укрепляющие иммунитет, — напевает она.

Для иммунитета, говоришь?

— Понимала бы — плакала. Ещё спасибо мне скажешь!

Ну-ну, посмотрим, как твой «иммунитет» справится с ядом, который я впитываю ежедневно, – горько усмехнулась я про себя, глядя на мутные пузырьки, в которых плавало что-то темное и безликое.

Обычная утренняя рутина началась с привычной, утомительной медлительностью: умывание прохладной розовой водой, которая не могла смыть чувства скверны; болезненное расчесывание волос, где каждая шпилька, вынутая вчера, казалась гвоздем; одевание в просторное платье из мягкого льна, не требующее корсета. Легкий завтрак — чай с мёдом и печенье — стояли нетронутым.

Ближе к полудню в гостиную, где я сидела, уставившись в окно, вошла Беатрис. Её лицо, обычно бесстрастное, окрасилось озабоченностью.

— И что же ты нам принесла?

Отголоски вчерашнего бала, уже перемолотые жерновами придворных сплетен, вот что.

— Какая же ты пессимистка... Хотя тебя можно простить сегодня.

– Ваше Величество, – начала Беатрис, присаживаясь на краешек стула после моего разрешительного кивка. – Двор, как муравейник, кишит пересудами. И, кажется, маркиза Паолини сама подлила масла в огонь.

– Интересно, чем же? – спросила я, хотя не сложно догадаться.

– Её платье. Алое, усыпанное кристаллами. Многие сочли выбор… вульгарным. Откровенным. Даже графиня Вайт, которую трудно удивить, назвала его «криком дурного тона». Шепчутся, что таким нарядом она намеренно бросила вызов протоколу. И… вам.

— Да не готова она... — в унисон с Розой заявила я, скучающе обнимая подушку. — Она уже это сделала.

— Благо, вы в последний момент изменили свое решение с цветом, — натурально выдохнула Беатрис, стирая с шеи выступившую испарину.

Я продолжала слушать доклад камер-фрейлины, и в голове выстраивалась картина. Лия всегда была эталоном. Её ошибка не могла быть случайной. Это был жест. Вызов не только этикету, но и мне, как хозяйке вечера, подготовкой которого занималась маркиза. Она проверяла границы, демонстрировала, что даже из «тени» остается центром внимания. Расчётливый ход, но...

— Отчаянная провокация, из которой она ничего не поимела. Разве что осуждение.

Лекарша Эдис, поправляя банки с травами на полке, тихо вслушиваясь в разговор, обернулась на слова Марии.

– А сын канцлера, Кристиан, весь вечер не отходил от той иностранки. Ходили рука об руку, шептались. Уже поговаривают, не заслал ли старик Оскар сына на дипломатическую «охоту» с матримониальным уклоном.

Беатрис кивнула:

– Вопрос о помолвке висит в воздухе. Но официально ничего не объявлено, что и порождает самые смелые догадки. Некоторые уверяют, будто видели, как они тайком уединялись в зимнем саду.

— Тайные отношения? Вот же безобразники...

Возможно.

Кристиан всегда был тенью отца, идеальным инструментом. Брак с красивой и, наверняка, богатой иностранкой мог быть выгодной сделкой, но в их случае партия не весьма удачная.

— Это будет скандал имперской величины, если они и правда встречаются тайно, — задумчиво констатирует Беатрис.

— Неужели запретная любовь? Так романтично... — выдыхает Мария, прикладывая руки к щекам.

— Или отчаянная потребность в острых ощущениях. И то, и другое делает положение семьи Да Мар нестабильным, — заключаю я и кивком подаю сигнал фрейлине.

Мария, разливая чай, осторожно, словно обходя мину, вдруг упомянула:

А брат… То есть, господин Адам Кальвини, прибыл в обществе некоей Лидии. Это вызвало немало вопросов, учитывая положение его супруги.

Беатрис тут же подхватила, понизив голос:

— Виктория Донуа, та еще осведомительница, прошептала мне сегодня утром. Эта Лидия — двоюродная сестра Тильды, жены Адама. Оказывается, она гостит в столице уже месяц, и Тильда сама попросила мужа составить ей компанию на балу, чтобы развеять тоску. Так что весь потенциальный скандал с треском погас, едва успев разгореться. Придворных дам это, конечно, слегка разочаровало.

— Умно. Очень умно со стороны семьи Кальвини. Быстро, тихо и по-семейному нейтрализовали возможную пятно на репутации. Адам остается примерным мужем, семья —