Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин
Параска встретила Оксану радостно.
– Ксаночко! Звидкиля тебя Бог принес? – всплеснула руками Параска, завидев гостью.
– В Черкассы ходила, думала базар е. Нэма. Один витер гуляе по базарной площи, лужи гоняе. Дай, думаю, загляну к титке Параске, як вона поживае.
– Який зараз базар? Який, Кеаночко, рынок? Ранком, коли ще и зирка не думае займатыся, як над головой у-у-у-у-у, у-у-у-у-ух, а на пагорбах – трах, трах, трах, усэ гуркоче, грохоче, усэ горить. Хай Бог милуе, таке страховище, шибки у виконницах дзвенять, земля пид хатой як той студень колыхаеться. А учора о пивдни подкатил на мотоцикли охфицер ихний, молоденький, вродливенький, як та панночка и каже мени: "Колы дюже сильный бой почнется, то вы, титко, не сидити у хати, а ховайтесь у погриби, чи у ями, а ни – то у лис тикайте." По-руському балакает як той лектор з райкому партии. Нимець, нимець, а так понятие и жалость мае, ховайтесь, балакае, у лиси. Тэж людына, мае соображение. А я з хаты никуды нэ пиду, помирать так у ридний хати. От що я тоби кажу. То как вы там, у Мошнах? Ридну хату попалили?
– Спалили. Усэ сило погорило. Жоднои хаты не уцелило. И усих, хто не убег постриляли.
– Бачила я, як бигли з Будища у мисто, а хто у нас у сели зостался, у кого родичи е. Боже мий! Боже мий! Що робиться на билому свити. И що воно будэ, що будэ? Мабуть и нас попалять. Нимци уси в землю зарылись. Бачишь, скильки нор у гори понарыто. А мы – як на долони, хиба у ями сховаюсь…
Но Оксана уже плохо слушала любившую поговорить тетку, она уже порывалась скорее вернуться в отряд и рассказать Палехе обо всем увиденном. Она хотела было попросить у тетки какой-нибудь клочок бумаги и срисовать всю линию немецкой обороны, но вовремя одумалась: этого делать нельзя, у тетки может возникнуть подозрение. язык у нее, без костей, враз разнесет по всей Василице. Надо все запомнить: верхняя линия траншеи начинается у трехсотлетнего дуба, стоящего на отшибе у тропинка спуска в село. Палеха этот спуск знает, вторая линия посредине горы, третья у самой подошвы. Толково расскажу, то он все поймет.
– Ну, я, мабуть, и пиду, титочко.
– Да ты що? И не заночуешь? Злякалась, мабуть? До смертиньки злякалась? А? Не лякайся. Усэ у руци божией, вид своей судьбы никуды не сховаешься.
– Та ни, не злякалась я, а поспишаю до дому. Я и на одну хвылыночку забигла, бо по дорози, грих пройти мимо.
– Звиняй, Ксаночко, погодуваты нима чем, бо ще и грубу не топила. Змокнешь уся, дощь-то, дощь-то ни на хвылынку нэ зупиниться, лье и лье. А Днипро, глянь який похмурни, та сердитый, як у тому "Кобзари": "Реве та стогне Днипр широкий, сердитый витер завыва". Чуешь, як вин стогне?
– Чую, титко Параска, чую. То до побачення.
– До побачення, Ксаночко. Забигай колы.
– Добре… Вид Петра ничого немае?
– Нэма, голубонько, нема…
И съежившись, нырнула из теплой хаты под холодный декабрьский дождь, который сеялся и сеялся из низкого мутного неба. Черно-лиловые тучи неслись, казалось, прямо над головой, наползая одна на другую и рядом, праворуч ревел и стонал темный нахмуренный Днепр.
На закате солнца, промокшая до нитки, продрогшая до костей Оксана сидела в жарко натопленной штабной хате и рассказывала Палехе обо всем, что видела и слышала. Внимательно выслушав ее, Палеха похлопал ее по плечу.
– Молодец, Оксана, большое дело сделала. Теперь или отдыхай, продрогла вся. Вот что, выпей-ка горилки, сразу согреешься, от простуды горилка лучшее лекарство. А?
– В рот я ее не бозла отродясь, от одного запаха воротит.
– Выпей, а то можешь заболеть. Простудилась.
– А ну, лейте. Была не была.
4 выпив полстакана крепкой горилки сразу вся раскраснелась, повеселела, побежала пританцовывая в свою землянку и через десять минут уже спала как убитая.
Глава III
Малочисленный и плохо вооруженный отряд Палехи выступил в глухую полночь. Впереди на Кауром ехал Палеха, посасывая трубку. За ним в кромешной тьме, хлюпая по сплошным лужам и нащупывая ногами место потверже и посуше, вразброд молча шли полторы сотни его хлопцев. Время от времени в разрывах между тучами мелькал и сразу исчезал тонкий серпик ущербного месяца. В эти мгновения Николай Радченко, шедший кряхтя от тяжести пулемета на плече вслед за Палехой, видел хвост Каурого и в нос ударял крепкий запах конского пота. От присутствия рядом с собой большого и сильного животного, от помахивания его хвоста и запаха пота идти было веселее и пулемет не казался таким тяжелым. Николай вспоминал с какой радостью шел он всегда на стрельбище и по огневой подготовке у него за весь год учебы не было других оценок кроме отлично.
"Сегодня настреляюсь вволю, – подумал он и улыбнулся в темноту, – и не по двигающимся целям буду стрелять, не по мишеням, а по живым людям"
Еще издалека все услышали сильную канонаду. Била, судя по всему с той стороны Днепра тяжелая артиллерия и ракетные установки по линии обороны противника.
"Началась артподготовка, – подумал Радченко, – скоро будет штурм. Вовремя подоспели".
И почувствовал, как по всему телу прошел нервный озноб нетерпения. Такое состояние он испытал там, у хаты Оксаны, когда увидел приближающийся мотоцикл и машину.
– Шире шаг! – оглянувшись на отряд, скомандовал Палеха. И Каурый под ним зашагал быстрее.
Нехотя рассветало. День занимался мрачный, сырой, промозглый. Разрывы снарядов были уже почти рядом. А когда обстрел прекратился было видно, как гора ощетинилась огнем. В сторону реки полетели огненные трассы. Завыли мины.
Палеха спешился.
– В цепь! – приказал он, – дистанция – метр друг от друга. И вперед. Без приказа не стрелять. Радченко, траншеи видишь?
– Вижу.
– Устраивайся вон за тем дубом с высохшей вершиной. Видишь?
– Вижу.
– И по траншеям с фланга, а мы ударим с тыла.
Пройдя метров