Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин
– Ребята, занимайте, для нас фашисты приготовили, – засмеялся Палеха,– это у них на случай отступления заготовлено, вот отсюда мы по ним, отступающим и ударим.
Система вражеской обороны была не очень хитроумной, но выполнена была с чисто немецкой аккуратностью и педантизмом, первая линия шла у подошвы горы, вторая посредине, третья верху, и четвертая, которую занял отряд Палехи тянулась в лесу через дорогу на Черкассы. Все эти четыре линии были соединены между собой ходами сообщения, в каждой линии были вырыты просторные блиндажи и командные пункты.
Радченко, взяв с собой Миколу Калюжного подошел к дубу-великану, в четыре обхвата рук. Осмотрелся. Прямо перед ним были расположены уходящие далеко вглубь три линии обороны. Он укрепил пулемет, распластался как ящерица на мокрой земле, бросил Калюжному.
– Следи за сигналом Палехи.
После интенсивного артобстрела наступила такая тишина, что слышен был шум ветра в кроне неосыпавшего листву дуба. Коварная и обманчивая была то тишина, роковое безмолвие, какое бывает всегда перед боем, а когда она взорвется – все придет в движение и все окрест наполнится воем мин, грохотом разрывов, свистом пуль, стонами и воплями тяжелораненых, и пойдет гулять с бесшабашной удалью смерть и справлять свою кровавую тризну.
И как только снизу, с плацдарма, донесло грозное многоголосое у-р-р-а и цепи атакующих пошли на штурм вражеской обороны, Палеха, едва видимый в просветах. между сосен и дубов, дал сигнал.
– Огонь! Есть сигнал, – крикнул Калюжный. – Давай!
Радченко открыл кинжальный огонь длинными очередями, пройдясь в глубину всех трех линий обороны, немцы заметались как мыши в мышеловке. А Николай, скрипя зубами, поливал и поливал их ливнем трассирующих пуль. Первая линия была смята и коротеевцы ворвались в немецкие траншеи. Радченко перенес огонь на третью линию. Уцелевшие гитлеровцы, ничего уже не соображая, в панике бросились к спасительной четвертой линии и попали под огонь засевших там партизан.
Нет ничего страшнее в бою, чем паника. Человек теряет волю, уже не руководит своими действиями, становится безрассудным и погибает даже тогда, когда мог бы легко спастись, если бы действовал осмысленно и здраво.
Из блиндажа третьей линии обороны, когда траншея была уже завалена убитыми, выбежал высокий стройный офицер без шинели и фуракки, высоко поднял руки и тихо пошел в сторону дороги. Радченко счакал как голодный волк зубами.
– Пить хочешь, сука.
И направив ствол пулемета в средину груди, дал короткую очередь. Офицер упал, широко раскинув руки и ноги в грязных сапогах. Радченко подошел к нему, остановил взгляд на погоне.
– Гауптман, – сказал самому себе, – командир роты или даже батальона. С погона перевел взгляд на красивое словно высеченное из белого мрамора лицо. В широко раскрытых глазах застыло выражение удивления. Не страха, а удивления. Он узнал его сразу. Вспомнил тот холодный декабрьский день ровно два года назад, когда весь лагерь стоял на плацу, а его, Николая, вызвали. И этот офигер сказал тогда ему ласковым голосом: "Вот твоя мать. Ты свободен. Иди с ней домой", улыбнулся мягкой доброй улыбкой, вывел их с матерью за ворота лагеря, сел в машину и уехал. А он с матерью, не чувствуя от радости, от неслыханного счастья, земли под ногами, пошли, почти побежали бегом домой. Что-то вроде жалости и сожаления шевельнулось в душе у Николая, когда он вспомнил его улыбку. Шевельнулось и сразу, исчезло.
"А, враг, чего его жалеть, – подумал он, наклонился над убитым, обшарил карманы, достал толстый кожаный бумажник, расстегнул пояс и снял пистолет и еще раз взглянув в строгое лицо с удивлением в мертвом взгляде, зашагал прочь, бросив тяжелый пулемет, патронов все равно не было. Трофейная команда подберет."
"Чудно, – подумал Радченко и даже вздрогнул всем телом, – а ведь я на него потратил последние патроны. А если бы их не было? Значит ему суждено было умереть…"
Отряд Палехи уже влился в какую-то часть генерала Коротеева. Хлопцы обнимались с солдатами, целовались, хлопали один другого по плечу.
– А здорово вы нам помогли, орлы, мы, считай, их голыми руками взяли
и с малыми потерями. Вот тебе и неприступный Восточный Вал.
– Повалили мы их на лопатки, едрена Феня.
– А как они заметались, когда вы ударили по ним с фланга и с тыла, не знали в какую сторону бекать.
– Да, ловко…
И уже все вместе начали преследовать отступившего врага. Завязался бой сначала на окраине Черкасс, в Сосновке и перешел в ожесточенные уличные бои. Враг, не удержавший оборону в укрепленном районе, в уличных боях был совершенно бессилен. Коротеевны и партизаны брали дом за домом, квартал за кварталом, улицу за улицей. Последняя ожесточенная схватка вспыхнула перед железнодорожным вокзалом на городском кладбище, где было жарко не только живым, но и мертвым. Дрались за каждый памятник, за каждый крест, тесня гитлеровцев к вокзалу. К вечеру пал последний оплот врага – городской вокзал. Противник отступил в сторону сел Дубиевка и Степанки. Восточный Вал, который Гитлер требовал оборонять до последнего солдата был прорван. Наши войска вступили в просторы Правобережной Украины.
Поздним вечером, четырнадцатого декабря в теплой хате, повечеряв с приветливой и ласковой хозяйкой горячим кандером, Радченко и Микола Калюжный вели с ней тихий разговор.
– Бачу, вы з нашого краю, украинськи хлопцы.
– Ваши, мамаша, ваши, – отвечал Радченко, – я из Хорола, вот он тут, рядом, за Днепром, а Микола из Ольшан.
– Ты бачь, з Ольшан. У мене у Ольшанах родичи е.
– А кто такие? – спросил Микола, может я и знаю их.
– А Москаленки.
– Москаленки? Петро Трофимович и Олена Остаповна?
– А вже ж, воны. Ты бачь.
– Соседи наши. Хаты рядом стоят.
– Ты бачь.
– И дочка есть у них Ульяна, невеста моя нареченная.
– То ж и мы с тобой, хлопче, бачу, родичами доводимся.
– Видно, так.
– А чому вы, хлопцы, у цивильному, а не с погонами?
– Потому, что мы партизаны из отряда Палехи из Мошногорья.
– Дывись. З отряду Палехи. Та я ж Палеху знаю. А вин дэ?
– Где-то тут, с начальством.
– Так, так, начальство – воно завжди с начальством. Будете роздягаться, то сорочки и штаны свои мени зоставите, я попораю.
– Не надо, матуся, мы завтра обмундирование получим, а это тряпье на мусорку выбросим.
– Ну то горазд. Лягайте вже видпочиваты, бо вже не рано. Ось на печи, вона тепленька.
– Добре, матуся, добре.
И вдруг Радченко вспомнил о толстом бумажнике. Достал его, развернул, вытряхнул все на стол: пачка немецких денег, бумаги какие-то, два письма, написанные убористым женским почерком.
"От матери, – подумал