Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес

Иберийские пастухи, смешавшись с мореплавателями, хотели умалить эффект морских приключений и рассказывали о породистых лошадях и о быстроте их бега.

Между тем какой-то маленький грек, поразительно живой и язвительный, желая унизить варваров и доказать преимущество своей нации, декламировал отрывки известной оды, выученной им в Пирее[32], или напевал мелодию, медлительную и сладостную, которая терялась среди гула разговоров, чавканья и звона посуды.

Гости потребовали большего освещения, так как с каждой минутой хмельная атмосфера трактира сгущалась. Пламя светильников еле виднелось в ней, словно капли крови на стенах, черных от копоти.

Из расположенной рядом кухни плыл едкий пар от пряных соусов и горящих поленьев. Он вызывал у многих посетителей слезы и кашель.

Некоторые уже были пьяны, едва приступив к ужину, и требовали у рабов венки из цветов, чтобы так же, как на пирах богачей, украсить ими себя. Другие с ревом аплодировали, увидев, что вертеп озарился кровавым сиянием факелов, которые зажигал хозяин трактира.

Рабы суетились за каменным прилавком, наливая напитки из больших амфор, бегали на кухню и сейчас же возвращались, красные от духоты, неся большие блюда. Вино проливалось на пол, когда опрокидывались чаши, а как только в окнах появлялись раскрашенные лица проституток – волчиц[33] порта, выжидавших момента, чтобы сделать набег на трактир, моряки приветствовали их громкими взрывами смеха. Этот смех уподоблялся реву животных, а затем мужчины кидали женщинам остатки своей пищи, провоцируя среди проституток драку и крики.

Кушанья возбуждали зверский аппетит, и их жадно уничтожали, запивая каждый кусок. Греки ели слизняков, плавающих в шафранном соусе, свежих сардин из залива, уложенных на круглом блюде и украшенных лавровыми листьями, даже птичьи гребешки, политые зеленым соусом. Иберийские пастухи довольствовались сушеной рыбой и твердым сыром. Римляне и галлы поглощали большими кусками ягнятину, из которой каплями сочилась кровь. Также подавались угри из гавани порта, гарнированные вареными яйцами, и все эти кушанья и большинство других были приправлены солью, перцем и зеленью с острым запахом.

Все чувствовали потребность швырять деньги, пресытиться едой и напиться до потери сознания, чтобы хоть этим усладить суровую и полную лишений жизнь, которая ожидала на кораблях. Римляне, которые на следующий день уезжали, собирали последние деньги, чтобы оставить свои сестерции[34] в порту Сагунта. Карфагеняне с гордостью говорили о своей Республике, самой богатой в мире.

Трактирщик без конца кидал на дно пустой амфоры монеты различного достоинства: Зазинто с изображением носовой части корабля и богини Победы, летящей над ней; Карфагена с легендарной лошадью и ужасными богами; наконец, Александрии Египетской с изящным профилем Птолемеев[35].

Большинство простых гребцов привередничали, чувствуя себя господами. Они стремились хоть в течение одной ночи подражать богачам, чтобы в дни голода утешать себя этим воспоминанием. Вот почему такие посетители трактира требовали устриц из Лукрино[36], которых корабли доставляли в амфорах с водой для крупных торговцев Сагунта, а также хотели попробовать оксигарум, за который патриции Рима платили большие деньги. Последнее блюдо представляло собой внутренности мелкой рыбы, приготовленные с уксусом и пряностями и возбуждающие аппетит.

Черное лауронское вино[37] и вино цвета розы сагунтских полей казалось непригодным для тех, у кого были деньги. С таким же пренебрежением они относились к вину Марсилио, говоря, что оно приготовляется из древесной смолы, и требовали вин Кампании[38], Фалерно[39] и Массико[40]. Эти дорогие напитки наливались, несмотря на цену, в кимбы, очень вместительные чаши из сагунтской глины в форме лодки.

Все люди, собравшиеся вокруг горячих кушаний и различных напитков, начиная от кельтиберского пива и заканчивая иностранными винами, пожирали громадное количество зелени и фруктов, соскучившись после долгого пребывания на море по овощам и плодам. Они набрасывались на блюда, наполненные грибами, хватали руками редис, приготовленный в уксусе, жадно уничтожали порей, свеклу, чеснок и груды свежего садового латука, усыпая пол его листьями.

Грек наблюдал это зрелище, стоя у дверей среди нескольких моряков, которые не нашли себе места в трактире. При виде грубого пиршества чужеземец вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого утра, когда Полианто, капитан корабля, дал ему кусок хлеба.

Новизна впечатлений, когда путешественник высадился на берег незнакомого города, заставила умолкнуть желудок, приученный к воздержанию, но теперь при виде стольких людей, которые ели, грек почувствовал приступ голода и инстинктивно сделал шаг вперед, но сейчас же остановился. К чему входить? Ведь в сумке, которая висела у его пояса, был только папирусный свиток, свидетельствующий о прошлых деяниях, и таблички для памятных заметок. Там же хранились щипцы для выдергивания волос и гребенка – словом, все те незначительные предметы, без которых не мог обойтись ни один порядочный грек, заботящийся о себе. Но сколько бы он ни искал, не нашел в сумке ни единого обола. На корабль его пустили бесплатно, видя блуждающим по пристани Нового Карфагена, так как капитан уважал греков Аттики. Теперь же путешественник чувствовал себя одиноким и голодным в незнакомом порту, и если бы вошел в трактир, желая поесть, не заплатив, то с ним обошлись бы как с рабом, выгнав палками.

Раздраженный запахами мяса и соусов, грек предпочел уйти прочь, чтобы не испытывать этих мук Тантала[41], но на выходе столкнулся с высоким мужчиной, закутанным в темный военный плащ и обутым в сандалии с ремешками, перекрещивающимися до колен. Незнакомец в плаще походил на кельтиберского пастуха, но грек, столкнувшись с ним и обменявшись беглыми взглядами, испытал такое чувство, как будто не в первый раз видит эти властные глаза, напоминающие глаза орла, сидящего у ног Зевса.

Грек, равнодушный к людям, не обратил внимания на эту встречу. Сейчас ему хотелось лишь заглушить голод и, если это возможно, заснуть до восхода солнца. Быстро удаляясь от жалкого предместья, освещенного и шумного, он искал места, где бы отдохнуть, поэтому направился к храму Афродиты. От храма, возведенного на высоком холме, спускалась голубая мраморная лестница, нижние ступени которой примыкали к набережной.

Грек опустился на гладкий камень, предполагая дождаться здесь наступления дня. Луна освещала всю высокую часть храма. Гул портовой жизни доходил сюда смягченным, приглушенным и как бы тающим в величественной тишине ночи, в которой растворялись отдаленный плеск моря, трепетный ропот оливковых деревьев и монотонное пенье лягушек, живущих в приморских болотах.

Грек услышал повторяющийся несколько раз крик, протяжный и жалобный, похожий на вой волка. Внезапно этот звук раздался за спиной. Путешественник ощутил на своем затылке горячее дыхание и, оглянувшись, увидел