Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес

Продолжая говорить, женщина рассказала греку всю свою историю. Куртизанку звали Бачис, и она не знала точно, откуда родом. Вероятно, родилась в другом порту, так как смутно помнит в первые годы жизни долгое путешествие на корабле. Мать, судя по всему, была волчицей порта, а Бачис стала плодом встречи своей матушки с каким-нибудь моряком. Имя, которое дали новорожденной девочке, было именем многих знаменитых куртизанок Греции[44].

Одна старуха, вероятно, купила Бачис у капитана, который привез ее в Сагунт. И еще ребенком, задолго до того как стать женщиной, Бачис познала любовь, принадлежа посещающим хижину старухи портовым негоциантам и вольноотпущенникам города, которые рекомендовали друг другу это детское тело, слабое и жалкое, на котором еще не намечалось округленных форм ее пола. После смерти своей хозяйки Бачис стала волчицей и перешла в распоряжение моряков, рыбаков, пастухов ближайших гор – всего этого зверья, наполняющего порт.

Ей еще не исполнилось двадцати лет, а между тем она была уже состарившейся, обессиленной, изнуренной распутством и побоями. Город она обычно видела лишь издали. За всю жизнь была внутри городских стен лишь два раза. Туда не пускали волчиц. Мирились только с их пребыванием подле храма Афродиты, обеспечивая таким образом безопасность Сагунта, который оказывался избавленным от нежелательного наплыва людей всех стран, прибывающих в порт. Однако в городе иберийские мужчины чистых нравов негодовали при виде куртизанок, а развращенные греки, жившие в Сагунте, обладали слишком утонченным вкусом, чтобы чувствовать сострадание, а не отвращение к этим продавщицам любви, которые, как животные, с ожесточением кидались на гроздь винограда или горсть орехов.

Здесь, под сенью храма Афродиты, протекала жизнь несчастной Бачис – жизнь в постоянном ожидании новых кораблей и новых людей, которые набрасывались на женщину, наглые и грубые, как сатиры, раздраженные долгим воздержанием на море. И так будет продолжаться до тех пор, пока ее не убьют в ссоре моряки или же пока она не умрет от голода подле какой-нибудь оставленной лодки.

– А ты? Кто ты? – закончив свой рассказ, спросила Бачис.

– Мое имя Актеон. Моя родина – Афины. Я много странствовал по свету: в одном месте я был воином, в другом – мореплавателем. Я сражался, торговал, сочинял стихи и вел с философами беседы о таких предметах, о которых ты и не слышала. Одно время я был богат, а теперь ты даешь мне поесть. Вот и вся моя история.

Бачис смотрела на него удивленными глазами, угадывая в его скупых словах все прошлое, полное приключений, ужасных опасностей и чудесных превратностей судьбы. Она вспоминала храбрые подвиги Ахиллеса и полную приключений жизнь Одиссея, много раз воспетые в стихах, слышанных ею, когда эти стихи декламировались пьяными греческими моряками.

Куртизанка, склонившись на грудь Актеону, одной рукой гладила его волосы. Грек, благодарный, братски улыбался Бачис с таким бесстрастием, точно она была девочкой.

Из-за хижин вышли два моряка и, покачиваясь, направились по набережной. Пронзительный вой, который, казалось, рассек воздух, прозвучал над ухом Актеона.

Его подруга, побуждаемая привычкой, с инстинктом продавца, издали угадывающего покупателя, вскочила на ноги.

– Я вернусь, мой господин. Я позабыла об ужасной Лаис. Надо уплатить ей деньги до восхода солнца. Она изобьет меня, как избивала не раз, если я не исполню своего обещания. Жди меня здесь.

И, повторяя свой дикий вой, женщина пустилась вдогонку за моряками, которые приостановились и приветствовали крики волчицы взрывами смеха и похабными словами.

Оставшись в одиночестве и уже не чувствуя голода, грек подумал о том, что сейчас произошло, и ощутил настоящее отвращение. Актеон, афинянин, тот, из-за которого спорили в Керамике[45] самые богатые гетеры прекрасного города, покровительствуем и обожаем распутницей порта.

И, не желая более встречаться с ней, он бежал прочь от лестницы, углубившись в улочки порта.

Грек снова очутился перед тем трактиром, у дверей которого испытывал муки голода. Оргия среди моряков была в полном разгаре. Трактирщик с трудом мог отстоять неприкосновенность своего лица за прилавком. Рабы, напуганные тумаками, спрятались на кухне. На полу лежало несколько амфор, из которых, точно ручьи крови, текло вино, а среди луж, впитывающихся в земляной пол, валялись пьяные. Египтянин исполинской силы бегал на четвереньках, подражая реву шакала и кусая женщин, которые находились в харчевне. Несколько негров танцевали с женоподобными движениями, созерцая, точно загипнотизированные, свой пуп, который вздрагивал от судорожных движений живота. Позабывшие о приличиях мужчины и женщины повалились по углам на каменные скамьи, не стесняясь грубого света факелов. Запах голого потного тела смешивался с запахом вина.

Среди этого разгула только четыре человека подле прилавка оставались безучастными к окружающему хаосу и вели спор с мнимым спокойствием. Это были два римских воина, а также старый карфагенянин и кельтибер.

Римлянин вспомнил свое участие в сражении на Эгатских островах, бывшем более двадцати лет тому назад.

– Знаю я вас, – заносчиво говорил он карфагенянину. – У вас республика торгашей, рожденных для плутовства и мошенничества. Я согласен, что вы возьмете первенство в умении подороже продать, надув покупателя. Но если говорить об умении воевать, о настоящих мужчинах, то лучшими из них будем мы, сыны Рима, которые держат одной рукой плуг, а другой – копье.

И он с гордостью поднял свою круглую начисто обритую голову, с твердыми мозолями от нащечников шлема.

Актеон смотрел через окно на кельтибера, единственного из группы, который сохранял показное спокойствие. Кельтибер не спускал глаз с бронзового шлема римского воина, с его обнаженной шеи, точно хищник, привлеченный видом толстых вен, которые выступали под кожей. Без сомнения, этот хищный взгляд греку где-то встречался, был ему давно знаком, но имя обладателя этого взгляда никак не вспоминалось. Грек своим тонким чутьем угадывал какую-то маску, притворство в образе кельтибера и пробормотал:

– Клянусь Меркурием, что этот человек не таков, каким я его вижу. Более всего он походит на пастуха, но бронзовый цвет его лица не свойственен кельтиберам. Их лица, загорелые на солнце, имеют иной оттенок. А его длинные, спадающие на плечи волосы кажутся париком…

Далее грек уже не изучал этого человека, так как сосредоточил свое внимание на споре между римским воином и старым карфагенянином, которые все более приближались друг к другу, чтобы лучше слышать среди шума, царящего в трактире.

– Я также был