Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Я сжал кулаки, пока костяшки не побелели. Заставил себя оторвать взгляд. В висках стучала тупая боль, челюсти свело так, что скрипели зубы. Я все же поднес бокал к губам, сделал глоток. Вино оказалось уксусно-горьким, как будто испортилось на воздухе за эти несколько минут.

И снова, точно гадюка, взгляд пополз к ней, но тут же был пойман и отброшен. Через весь зал, сквозь дым сигар и мерцание свечей, на меня лег тяжелый, раскаленный, как свинец, взгляд отца.

Я натянул на лицо светскую улыбку и слегка приподнял бокал в его сторону, будто предлагая тост. Он медленно, с предупреждающим презрением, отвернулся.

Слава богам, между нами ползала толпа, а иначе его причитательный, убийственный бубнеж уже кромсал бы мне уши на части.

Я поднялся и шагнул в гущу праздной толпы, к первой же группе гостей, смеющихся над чьей-то пошлой шуткой. Влился в беседу, вставлял реплики, улыбался. Заставлял мозг работать на отвлечение.

Не думать о ней. Не вспоминать тот миг, когда под ладонью дрогнул ее бок.

А она не уходила!

Даже Маргарет, чуткая, как ловчая собака, тихо спросила: «Кристиан, ты в порядке? Выглядишь… напряженным».

— Все прекрасно, — бросил я, и в этот момент увидел, как Розалинда встает. Платье сверкнуло до того, как ее свита сомкнулась вокруг. Она уходила.

Я выдохнул. Наконец-то. Она ушла, и теперь-то это наваждение, этот зуд под кожей должны отступить. Но… что-то было не так.

Мои глаза, привыкшие отслеживать малейшее движение при дворе, сами собой нашли императора. Наиль, мой дражайший дядюшка, который отчего-то раздражал меня не меньше самого себя, поднялся со своего трона слишком резко, слишком стремительно. Несколько камердинеров метнулись за ним. И он направился — нет, помчался — тем же путем, что и она.

Ледяная игла пронзила грудную клетку. Я не думал. Не взвешивал. Тело среагировало раньше сознания. Я растворился в пестром потоке гостей, как призрак, и выскользнул из бального зала. Несколько минут спустя уже стоял в полумраке пустынного служебного коридора, по которому имела право ходить только императорская семья. Тишина давила на уши.

— Что, черт возьми, я делаю? — прошептал в холодный воздух.

Ответа не было. Только смутное, животное беспокойство, которое я отказался признать. Я уже готов был развернуться, уйти, списать все на нервный срыв, но тут…

— Нет, прошу тебя…

Женский голос. Приглушенный, обреченный. Он плыл из глубин коридора.

Мурашки побежали по спине. В голове: «Иди к себе, идиот! Иди и запри дверь!». Но ноги сами понесли меня дальше, и с каждым шагом голос становился четче. Знакомее. От него по жилам разливался странный трепет — смесь ужаса и какого-то порочного, запретного влечения.

— Давай поговорим в другом месте… Не здесь, прошу. Нет!

Это был уже не шепот, а отчаянная, сдавленная мольба. Голос Розалинды.

Волосы на моей голове зашевелились. Все мысли превратились в белый шум, а я сорвался с места, побежал на звук, отметая всякую логику.

Я понимал. Конечно же, знал о слухах о том, что творится в их покоях. Но знать — одно. Слышать... убедиться в этом — совсем другое. И что-то внутри, какая-то старая, давно забытая часть меня, восстала против «положенного».

Практически достигну поворота, откуда доносились звуки, как вдруг из приоткрытой двери в стене, как паук из засады, меня выхватила чья-то железная хватка. Втянула внутрь, а передо мной возникло бледное, искаженное гневом лицо отца.

Дверь притворили, оставив щель.

— Наиль, умоляю… — Я повернул голову на девичий голос.

И тут — хлесткий, сухой звук, от которого сжалось всё внутри. Не шлепок. Не толчок. Удар. Полновесный, звонкий удар по лицу.

— Тварь... — прошипел голос императора, лишенный всякой человечности. — Снова за свое? Я научу тебя приличиям. Вставай!

Я перестал дышать. Мой взгляд, полный немого ужаса, встретился со взглядом отца, что был суров, непроницаем, но в глубине его глаз читалось нечто тяжелое и постыдное. Он не просто оказался здесь. Он стоял здесь и слушал.

— Надеюсь, ты просто шел к себе, а не преследовал императорскую чету, — голос постепенно становился тише шепота, но каждое слово впивалось крюком.

— Что? — Вырвалось из меня как-то бессмысленно. Мысли метались, точно подстреленные птицы.

Он знал?

Все это время знал и молчал... Стоял за дверью и молчал?

— Ты… Ты знал, — голос мой скрипел от неверия. Я вглядывался в его лицо, ища хоть каплю раскаяния, стыда. — Ты всегда знал, что он это делает?

— Это не твое дело, — отрезал он. В тишине прозвучала настоящая угроза. Он схватил меня за воротник мундира, притянул так, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Что ты себе позволяешь? Хочешь прикрыть ее собой? Защитить эту… девчонку?

Я не смог ответить. Язык прилип к небу. В глазах стояла картина, которую я не видел, но слышал: хруст удара, её подавленный стон.

И тогда по моей щеке полоснула огненная боль. Пощечина. Не сильная, но унизительная до самого нутра.

— Идиот, — устало, почти с отвращением протянул отец, все еще держа меня за лицо. Несмотря на то, что я был выше и шире, в его хватке была сила. — Я тебя предупреждал. Не раз.

Волна первобытной, черной злости смыла весь страх. Я дернул головой, сбрасывая его руку, и отступил на шаг. На губы наползла кривая, недобрая усмешка. Пальцами прикоснулся к горящей щеке.

— Какая мерзость, — бросил тихо. — Никогда не думал, что мой отец, канцлер империи, будет поджимать хвост и прятаться за дверью, пока… Пока девушку. Хрупкую девушку, избивает его собственный брат. Это отвратительно. Ты точно мой отец?

Оскар замер, пораженный. Дерзость ударила его, кажется, сильнее, чем он ударил меня.

— Интересно, — продолжал я, и голос мой звучал все язвительнее, — а если бы императрицей стала Вивиан… или Шарлотта… Ты бы так же стоял здесь, пока он лупил моих сестер?

Пример с сестрами был абсурден, ведь они никогда бы и не стали императрицами в силу кровного родства. Но суть он уловил.

— Не тебе меня судить! — В его голосе впервые прорвалась ярость. — Заткнись и исчезни с моих глаз! Я не хочу тебя видеть...

Я