День герцогини - Сара Маклейн
Вероятно, именно поэтому Сера и направилась к нему, поддавшись притяжению этого удивительного места, о существовании которого прежде даже не подозревала. Да и теперь едва могла поверить в его реальность, стоя посреди зала и опьянев от его великолепия.
Ей претила сама мысль показать это место остальным. Она ненавидела представлять, как они будут делить его с Малкольмом, как увидят его таким — человеком, который силой и волей подчинил себе воду и воздух. Теми самыми силой и волей, что когда-то опьянили её. И продолжали опьянять до сих пор.
Она остановилась всего в нескольких дюймах от него. Так близко, что он мог бы протянуть руку и заключить её в объятия, стоило ему лишь захотеть. А она, если бы захотела, могла бы сама потянуться к нему. Притянуть его к себе.
Не то чтобы ей этого хотелось.
Лгунья.
Сера покачала головой.
— Это место…
Она не могла подобрать слов, чтобы выразить, что оно с ней делало. Что сделали с ней его слова. Этот зал воплощал миф в камне и стекле, вознося её к небесному своду так же несомненно, словно сам Малкольм был Зевсом.
Разумеется, он им не был.
— Я построил его для тебя.
Признание прозвучало так тихо, что Сера едва расслышала его. А затем слова хлынули из него стремительным потоком, словно он торопился произнести всё, пока не успел передумать.
— Я хотел, чтобы к твоему возвращению здесь появилось что-то для тебя. Что-то… новое.
Что-то, не отягощённое прошлым. Тем, что они потеряли.
Их ребёнком. Их будущим.
Горе обрушилось на неё, словно удар. Сера закрыла глаза, позволяя боли захлестнуть её, а затем глубоко вдохнула и подняла голову к великолепному куполу. Сотни чёрных стеклянных квадратов отражали её, превращая в звёздный свет.
И его тоже. Макушку Малкольма можно было увидеть в десятках отражений, а его каштановые кудри оставались единственной приметой, по которой она могла узнать его, пока он говорил. Его тихий голос разносился по залу, отражаясь от стен с безупречной акустической точностью.
— В тот день, когда всё было закончено, я стоял здесь один и думал о тебе.
Он поднял голову к безупречно гладкому чёрному зеркалу купола и сразу нашёл её взгляд в отражении. Не отпуская его, произнёс:
— Я представлял тебя здесь. Поющей.
Сера резко повернулась к нему, теперь уже без спасительного зеркального отражения между ними.
— Ты построил для меня сцену.
Он пожал одним плечом и опустил его.
— Ты любила петь, — просто сказал он, словно этого было достаточно. — А я любил тебя слушать.
Она понимала, чего он хочет. В её голове уже звучала песня, которую она пела ему целую вечность назад. Ещё до того, как появились их матери и он раскрыл её глупый замысел — замысел, который никогда не был таким коварным, каким оказался ошибочным.
И будь она проклята, если сама не хотела того же.
— Я скучаю по этому.
— По пению?
По тому, как я пела для тебя.
Эта мысль потрясла её, и Сера поспешно принялась искать другой ответ.
— Выступления затягивают. Незаметно для себя начинаешь жаждать аплодисментов, словно любви. Песни — словно воздуха.
Сердце забилось сильнее, и она тут же пожалела о сказанном. Она слишком хорошо знала, каково это — задыхаться без последнего. Сколько раз она мечтала получить его любовь? Любовь именно этого мужчины?
— Так и родился Воробей.
Она кивнула.
— В песне — свобода.
— Неужели ты настолько стеснена здесь? Ты пробыла в поместье всего три недели.
Я пробыла здесь три года.
Она не произнесла этих слов вслух, ответив вместо этого:
— Три недели — целая вечность, если тебе не хватает одобрения, ваша светлость.
На мгновение ей показалось, что он станет спорить, потребует от неё серьёзного ответа. Но вместо этого Малкольм отступил на шаг.
— В таком случае пой, сколько душе угодно.
— И ты одобришь?
— Посмотрим.
В своём высокомерии он был великолепен. Он всегда умел покорять её именно этим.
Сера ухмыльнулась, приподняла юбки, обнажив щиколотки, и пустилась в небольшой танец, напевая:
— Да здравствуют леди, прекрасные ножки, на пол опускайтесь! Да здравствует герцогиня, Воробей, и…
Он закрыл глаза, не дождавшись конца незатейливой песенки. Сера умолкла, и последнее слово повисло между ними. Сначала оно было шуткой, но теперь превратилось в укол. Она пожалела, что снова произнесла его, — то самое слово, которое и прежде слишком часто вставало между ними.
Опустив юбки, Сера дождалась, пока эхо затихнет. Малкольм открыл глаза.
— Ну что? Подходит ли тебе это место?
Он утверждал, что построил его для неё. Ради будущего, а не прошлого. И хотя Сера знала, что забыть всё, что лежало между ними, невозможно, она вдруг поняла, что даже не хочет пытаться.
Она кивнула.
— Оно идеально.
— Споёшь для меня?
Она знала, чего он хочет.
— Не думаю, что это хорошая идея.
— Скорее всего, нет, — согласился он. — Но это не меняет моего желания.
И тут Сера поняла, что сама хочет того же. Словно, исполнив песню, которую пела ему много лет назад, она каким-то образом сумеет освободиться. Освободить их обоих. Дать им возможность начать всё заново, с чистого листа.
Она не пела эту песню три года. С тех самых пор, как исполнила её для Малкольма.
Но помнила каждую ноту, каждое слово, словно молитву.
А может быть, это и была молитва. Может быть, она сумеет изгнать прошлое с её помощью.
Сера закрыла глаза и запела — свободно, во весь голос. Совершенный купол подхватил звуки и мягко вернул их к ним, сплетая в единое, чарующее эхо.
— Здесь сердце покоится, улыбка, любовь, Здесь волк, ангел, голубка — и кровь. Она позабыла мечты и игрушки, И в сердце мальчишки родилась в тот день.
Когда Сера открыла глаза, Малкольм смотрел на неё с нескрываемым восторгом. Его щёки порозовели, дыхание стало тяжёлым и прерывистым.
Он приблизился, пока последние ноты всё ещё кружились вокруг них, и протянул руку, убрав выбившийся локон ей за ухо.
Ей следовало отступить.
Но она не могла оторвать от него взгляда. Не могла отстраниться от него, такого близкого, такого настоящего.
— Скажи мне, Серафина, — произнёс он. — Если бы никого не было