Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм
Воронецкий разложил на столе плотные листы гербовой бумаги, исписанные его четким, юридическим почерком:
- Смотрите сами, господа. Мы делим всех налогоплательщиков столицы на три избирательные курии по объему уплачиваемых городских сборов. Первая курия крупные налогоплательщики: заводы, фабрики, оптовые склады, верфи. Вторая - средняя торговля и домовладельцы. Третья - мелкие ремесленники и мещане. Каждая курия выбирает равное число гласных в думу.
Молодой Варгунин, поправив золотые очки, мгновенно впился глазами в параграфы:
- Постойте... Но при таком раскладе дворянство, которое налогов с торговли почти не платит, а владеет лишь родовыми особняками, автоматически теряет большинство! Первая и вторая курии будут целиком за гильдиями!
- Именно. - Спокойно подтвердила Диана. - Вы даете семьдесят процентов доходов в городскую казну. Значит, вы и должны решать, куда мостить мостовые, где тянуть водопровод Сан-Галли, как освещать Литейный газом и какие тарифы ставить на хлебных пристанях. Никакой сенатор больше не посмеет закрыть ваш склад своим единоличным предписанием. Город будет управляться теми, кто за него платит.
Старик Громов тяжело стукнул кряжистым кулаком по дубовой столешнице так, что звякнули чайные ложки:
- Вот оно! Вот оно, правое дело! Сто лет мы перед ними шапки ломали, миллионы в долг без отдачи совали, а как до дела - "подите прочь, мужичье гильдейское"! Подпишем. Все гильдии подпишем. Завтра же по всей Литейной части старшин соберу!
Разговор затянулся за полночь. Юридические статьи выверялись до запятой, цифры налоговых поступлений перепроверялись по громовским гроссбухам. Диана вела дискуссию жестко и уверенно, мгновенно пресекая купеческую мелочность и направляя их колоссальную финансовую энергию в русло общенациональной стратегии.
Когда последние гости, раскланявшись и поблагодарив хозяев за верность слову, разъехались по своим особнякам на Васильевском и Выборгской стороне, городские часы на Думе пробили два часа ночи. В особняке на Сергиевской воцарилась глухая, долгожданная тишина. Роман стоял в пустой гостиной у окна, глядя на темные силуэты саней, увозивших купцов по заснеженной улице. Он выглядел измотанным, но в глубине его глаз горело то холодное торжество, которое испытывает полководец после выигранного генерального сражения.
Диана подошла к нему, бесшумно ступая по паркету. Ее шелковый изумрудный подол мягко скользил по ковру. Она положила руку на его плечо:
- Устал?
Воронецкий повернулся, обнял ее за талию и прижал к себе. Его лицо уткнулось в изгиб ее шеи. Он глубоко, прерывисто вдохнул:
- С ума сойти... Один день, Диана. Всего один день. В три часа цесаревна, в восем миллионщики староверы. Если бы мне кто-то сказал три года назад в ярославской глуши, что я буду сидеть в собственном доме на Сергиевской и кроить бюджет Российской империи под руку с будущим царем... я счел бы его безумцем.
- Ты не безумец, Роман. - тихо ответила она, перебирая его жесткие темные волосы на затылке. - Ты просто делаешь то, для чего был рожден. А теперь нам обоим нужно смыть с себя этот бесконечный день. И всю эту сословную пыль.
Роман поднял голову, и в его взгляде вспыхнула лукавая, опасная искра:
- Пантелей еще в полночь березовые дрова в каменку подбросил. Баня готова. Настоящая, по-нашему. Пойдешь? Или дворянская спесь не велит?
Диана усмехнулась той свободной, дерзкой усмешкой, которой так боялись ее противники:
- Дворянская спесь, коллежский советник, осталась в покоях Аничкова дворца. Веди.
Мыльня, выстроенная громовскими плотниками на заднем дворе особняка, представляла собой бревенчатое строение из вековых смолистых лиственниц, скрытое от посторонних глаз глухим глухим забором и густыми кустами сирени. Внутри пахло березовым дымом, распаренным листом, свежей стружкой и сухой луговой мятой, пучки которой висели под потолком предбанника.
Здесь не было привычного Диане электрического света будущего и не было парадного блеска дворцовых люстр. Лишь на широкой полке мерцал толстый огарок восковой свечи в глиняном подсвечнике, отбрасывая мягкие, колеблющиеся тени на гладко оструганные золотистые бревна сруба, да из каменки, сложенной из тяжелых гранитных валунов, сквозь чугунную дверцу пробивался багровый, раскаленный жар. За маленьким запотевшим оконцем белел чистый мартовский снег, подчеркивая совершенную, глухую защищенность этого деревянного ковчега.
Они разделись в предбаннике, сбросив последние атрибуты светского маскарада: ее изумрудный шелк, его мундирные сукна, сорочки, крючки и корсеты. В парную они вошли завернутыми в широкие простыни из грубого, но мягкого небеленого домотканого холста.
Густой, влажный, бархатный пар окутал их с порога. Воздух был горячим, плотным, напоенным ароматом смолы и можжевельника, но дышалось удивительно легко. Жар мгновенно проник под кожу, выгоняя накопившуюся за недели усталость, смывая холод казенных бумаг и напряжение светских масок. Они сели на широком дубовом полке напротив друг друга.
Восковая свеча за перегородкой и багровые отсветы каменки рисовали на их телах мягкие контуры, превращая пространство парной в старинную, живую картину.
Диана сидела, прислонившись спиной к теплому лежаку. Ее длинные темные волосы были совершенно распущены. Ияжелые, мокрые от пара пряди змеились по плечам, ключицам и влажной коже, темными ручьями спускаясь к груди. В этом полумраке ее лицо казалось юным, очищенным от всех эпох и тревог.
Простыня из плотного белого льна целомудренно закрывала грудь и тело, но Диана, верная своей свободной натуре женщины нового века, не упустила случая слегка подразнить этого грозного хозяина дома. Полотно простыни на ее бедрах нарочито небрежно распахнулось, открывая взору длинные, стройные, золотистые в свете печи ноги. Она согнула одно колено, поставив пятку на край полка, демонстрируя безупречную линию щиколотки и округлость бедра. Влажная кожа блестела мелкими капельками испарины, переливаясь в теплых отблесках огня.
Роман сидел напротив нее, сбросив край своей простыни на бедра, обнажив мощный рельефный торс бойца. Широкие плечи, стальные мышцы груди, он выглядел древним славянским воином, сбросившим оковы европейского платья. Его взгляд скользнул по ее мокрым волосам, опустился к ключицам и замер на открытых ногах. В глубине его темных глаз вспыхнуло то не знающее сомнений пламя, которое Диана уже научилась безошибочно читать.
Он медленно подался вперед. Его широкая, мозолистая ладонь — горячая, источающая силу — легла прямо на ее обнаженное колено. Жест был абсолютно хозяйским, собственническим, властным, и в то же время исполненным такой трепетной бережности, от