Старуха - Анна и Валентина Верещагины

— Что? — Сара изобразила наигранное непонимание, опустив глаза, но Мария не церемонилась. Она схватила девушку за плечо, впиваясь ногтями в тонкую ткань платья.

— Ай!.. Мне больно...

— Отвечай, — процедила фрейлина сквозь зубы, испепеляя служанку взглядом, в котором смешались ярость и отчаяние.

Сара нахмурилась, сведя светлые брови. Она почти уловила эмоции Марии — их невозможно было не заметить, слишком явно они читались в побелевшем лице, в дрожащих губах, в лихорадочном блеске голубых глаз. Но в этот момент из-за двери послышался голос императрицы, зовущий служанку.

— Не думаю, что вас это касается, мисс Иво, — отчеканила Сара, переходя на подчёркнуто официальный тон. Холодный. Чуждый.

— Как раз-таки это... — Мария выпятила грудь, окинув оценивающим, почти презрительным взглядом хрупкий силуэт Сары. — Не кажется ли тебе, что ты забываешься?

— Забываю? — Сара выгнула бровь с вызовом, упрямо удерживая взгляд Марии на себе. Этот взгляд не был дружелюбным — он был враждебным, хищным, опасным. — Я не совсем понимаю, почему вас это должно касаться? И что именно я могла позабыть? Кроме того, как подавать чай вовремя? Или как не злить фрейлин её величества своим существованием? Или, может быть, я забыла, что моя обязанность — молчать и прислуживать, а не отчитываться перед теми, кто не имеет надо мной власти?

— Сара, — со змеиным прищуром процедила Мария. Голос её сочился ядом. — Этот мужчина не твоего полёта.

— Отчего же? — Сара осторожно обгрузилась, чувствуя, как адреналин щекочет нервы. Ей не нравилось, как Мария себя ведёт, и чисто из упрямства, из юношеской дерзости, она решила не уступать. — Насколько мне известно, вы не столь высокого происхождения, как и я. Вы вышли из известного военного рода, но титулом вас не наградили. Мой же отец — барон. Пусть мелкий, обедневший, но барон. Так о каком полёте идёт речь?

Мария задохнулась. Краска гнева залила её щёки неровными пятнами.

— Факт того, что ваша семья в фаворитах у герцога Кальвини, ещё не делает вас аристократами. Ваши личные чувства…

— Замолчи, Сара Годвин.

Сара замолчала. Поджала губы, но взгляд не отвела. В нём читалось упрямство, смешанное с пониманием, что она зашла слишком далеко.

— Несмотря на моё низкое происхождение, — Мария сделала шаг вперёд, нависая над девушкой, пользуясь своим преимуществом в росте и комплекции, — я всё-таки являюсь одной из фрейлин императрицы. Тогда как ты — лишь служанка. Прислуга. Девочка на побегушках. И если я захочу, чтобы ты вылетела из дворца быстрее, чем успеешь сказать «простите», я это сделаю. Одним словом герцогине. Одним намёком.

Сара опустила взгляд. В этой битве она не только не могла выиграть — она рисковала своим положением, наживая опасного врага в лице Марии. Глупо. Безрассудно. Из-за чего? Из-за гордости?

— Простите, — выдохнула она тихо, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Мне нужно идти… Мне очень жаль. Я забылась.

Она выскользнула из приёмной быстрее, чем Мария успела сказать ещё хоть слово.

Мария осталась стоять одна у двери, тяжело дыша, дрожа от непонимания и бешенства. Ответа она не получила. Более того — её умудрилась уколоть какая-то малолетка, эта blonde с миловидным личиком и хрупким, как у тростинки, станом.

Девушка сжала кулаки до побелевших костяшек и повернулась к большому зеркалу в тяжёлой золочёной раме, висевшему на стене. На зеркале был искусно выгравирован охотничий сюжет — грациозные лани, убегающие от своры гончих. Красиво. Символично.

Мария смотрела на своё отражение и чувствовала, как ненависть к собственному телу разрастается в груди, вытесняя остатки самообладания.

В отличие от Сары, она была пышных форм. Пышных — это мягко сказано. Никакой корсет не мог скрыть этого полностью. Каждый день превращался для неё в пытку: несколько слоёв утяжек, корсет, от которого на рёбрах оставались синяки, а сделать свободный вдох становилось невозможно. Боль в костях, постоянный голод, изнуряющие диеты. И ночные срывы, когда стресс брал своё, и она, рыдая в подушку, заедала отчаяние сладким, чтобы потом с утроенной яростью ненавидеть себя за каждую съеденную крошку.

Это было невыносимо. Но она справлялась.

Она справлялась с этим годами. Терпела боль, голод, унижения. Терпела, потому что видела Эрика. Пусть нечасто, пусть мельком, пусть только в толпе придворных. Но она видела его и старалась в его глазах быть если не красивой, то хотя бы заметной.

А теперь появилась эта… эта Сара. Худенькая, миленькая, с этим её дерзким взглядом и бойким языком. И он смотрит на неё. Схватил за руку. Стоял слишком близко. Смотрел в глаза.

Мария стиснула зубы, чувствуя, как слёзы бессилия и ярости жгут глаза.

— Тварь, — прошептала она, глядя на своё отражение. — Маленькая наглая тварь.

Розалинда Винтеборн

Большая столовая для частных семейных обедов всегда казалась мне чудовищно громоздкой. Высокие потолки с лепниной — виноградные лозы перемежались пухлыми ангелочками — давили на сознание, напоминая о том, что здесь даже воздух подчиняется чужим законам. Длинный полированный стол из тёмного дерева, способный вместить два десятка гостей, сегодня сервировали всего на два прибора — на одном конце и на противоположном. Расстояние между тарелками тянулось целой милей ледяного паркета.

Вдоль стен, точно изваяния в нишах, замерли слуги в тёмно-бордовых ливреях. Старший дворецкий с безучастным лицом, два младших лакея, готовых броситься исполнять любой каприз, и чуть поодаль — Мария с Сарой.

Я ждала. Обед был запланирован на сегодня ещё три дня назад, что само по себе было странно. Наиль не любил расписаний в личной жизни.

— Чебурчит тут твой император, — завела свою мысленную шарманку бабка. — То он может ворваться в любое время, когда вздумается, то вдруг извольте — официальный обед по календарю. Как на спектакль. Боится, что без расписания ты сбежишь?

Я мысленно усмехнулась, поправляя складки платья. Тяжёлая ткань скрывала едва заметный изгиб живота — пока ещё незаметный, но уже изменивший всё. И, странное дело, я почти радовалась этим дурацким расписаниям. Они создавали иллюзию дистанции, хрупкий мостик из формальностей, за который я отчаянно цеплялась.

Раньше наши встречи сводились к визитам в его покои раз или два в неделю да одному официальному ужину. Теперь же график уплотнился до неприличия. Обед каждые три дня. Внезапные «чайные церемонии». Партии в шахматы, где он смотрел не на доску