Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Я превратилась в ценную вазу. Меня регулярно выставляли на обозрение и проверяли на целостность.

— Меню-то какое сегодня? Опять этот крем-суп из шампиньонов или паштет из фазана? Хотя ещё месяц назад от одного запаха тебя воротило. Скоро на солёные огурцы с мёдом потянет. А вот в свою первую беременность так на квашеную капусту с вареньем налегала, бедный мой муж, бывало, смотреть не мог без содрогания. А в третью...

Её грубоватый юмор, несмотря на всю абсурдность, действовал лучше любого успокоительного.

Я украдкой взглянула на напольные часы в углу. Маятник раскачивался с монотонностью приговора, вырезая секунды из томительной тишины. Наиль опаздывал уже на двадцать минут, а предательское урчание в животе становилось всё настойчивее, заглушая даже голос бабки.

— Мария, — позвала я тихо, глядя на пустующее место во главе стола. — Подавайте суп, пожалуйста. Я не могу больше ждать.

Мария метнула на меня быстрый, вопросительный взгляд, но кивнула. Приказ императрицы, пусть и тихий, был приказом. Лакеи засуетились, и через минуту передо мной поставили тарелку с дымящимся крем-супом.

Аромат грибов и сливок ударил в нос, вызывая слюну. Это действительно было одно из немногих блюд, которое мой капризный организм принимал с благодарностью.

Я принялась есть, старательно отводя взгляд от служанок. Но краем глаза всё равно видела: у одной — понимающая жалость во взоре, у другой — лёгкое осуждение, у большинства же — просто равнодушие. Каменные лица в ливреях.

Суп оказался идеальным. Густой, бархатистый, согревающий изнутри. Я с наслаждением глотала его, забыв на минуту и об опоздании императора, и о давящей атмосфере этой проклятой столовой.

Платье бы тебе перешить,» — не унималась бабка, переключаясь на новую тему. «Это твоё, с завышенной талией, конечно, живот скрывает, но фасон уж больно мешковатый. Ты в нём как девочка-подросток, которую нарядили в мамино. А вот если взять тот розовый штоф, что в сундуке лежит, да скроить по-другому... Сделать лиф приталеннее, а юбку — колоколом. И драпировку вертикальную пустить от самой груди. Это и фигуру вытянет, и положение скроет. Понимаешь?»

Я не очень понимала. Мне было всё равно, в чём ходить лишь бы не привлекать внимания.

«Зачем менять?» — мысленно отозвалась я, продолжая жевать. «И так сойдёт».

«Не сойдёт,» — отрезала бабка. «Ты теперь не просто девушка, ты — императрица с брюхом. За тобой следят. И не только враги — свои следят. Оценивают. Сравнивают. Если будешь ходить как чучело, разговоры пойдут. А разговоры — они, знаешь, как пожар в степи: сначала искра, потом полыхнёт так, что не потушишь. Так что давай, сегодня же скажи Марие, чтоб швея перекроила. Нечего добру пропадать».

Я лишь вздохнула мысленно. Спорить с ней было бесполезно — всё равно что пытаться остановить прилив голыми руками.

«И вот ещё что,» — голос бабки приобрёл ту самую настойчивую интонацию, от которой у меня начинали дрожать руки. «О поветухах ты подумала?»

О боги. Опять.

«Бабушка...»

«Не бабушкай мне! Я серьёзно. Рожать тебе скоро, а ты даже имени ни одной не знаешь. Кого позовёшь, когда схватки начнутся? Эту молоденькую дурочку Сару? Или Марию, которая от вида крови в обморок падает? Нужны проверенные, опытные бабки. Те, что не одно поколение на руки принимали.

Я зажмурилась, чувствуя, как привычный ужас сковывает внутренности. Роды. Само слово отдавалось в висках пульсирующей болью. Я запрещала себе думать об этом.

Я не хочу об этом говорить,» — отрезала я мысленно, чувствуя, как суп начинает комом вставать в горле.

«А надо!» — бабка не сдавалась. «Молчанием делу не поможешь. Ты думаешь, я тебя пугаю? Я тебя спасаю. Роды — это поле боя, девочка. И к нему готовятся загодя. Оружие выбирают, союзников ищут, позиции укрепляют. А ты? Ты как страус голову в песок. Высунешь оттуда зад рискуя получить стрелу промеж булок! Нельзя так! Надо...»

Я перестала слушать.

Слова бабки превратились в отдалённый гул — где-то на периферии сознания и вот, поднося очередную ложку ко рту, я замерла. У Марии, которая стояла у буфета, из носа тонкой алой ниточкой стекала кровь. Сначала она просто прикоснулась пальцем к лицу, глядя на красное пятно с тупым, непонимающим удивлением. Потом очередная капля упала на белоснежный фартук, расплываясь уродливым, пугающим цветком.

— Мария? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Она подняла взгляд. В её глазах застыл тот же немой вопрос, что бился сейчас в моей груди. На секунду в столовой воцарилась мёртвая, гробовая тишина — и только потом она покачнулась.

— Мария! — я вскочила, откинув стул с оглушительным грохотом. В столовой всё вспыхнуло хаотичным движением. — Помогите! Кто-нибудь!

Сара отреагировала первой. Она рванула к дверям, чтобы позвать помощи, и буквально влетела в кого-то в дверном проёме. Я услышала обрывки фраз, мужские голоса.

— …Его величество задерживается, заседание продлили… — доносилось, и тут всё смешалось с криком Сары.

— Капитан! Маркус! Сюда!

И мой собственный голос, полный паники:

— Маркус, здесь!

Я увидела испуганные глаза Маркуса, метнувшегося к сестре. Увидела перекошенное от ужаса лицо Сары.

Маркус влетел в зал первым, его лицо исказилось от ужаса при виде сестры, которая теперь сидела на полу, прислонившись к стене, с кровавым платком у лица, а следом за ним вошёл Эрик. Слуги замерли в оцепенении.

Взгляд мужчины скользнул по столу, по лицам, по тарелкам. Он резко обернулся к двери и отдал приказ страже, стоявшей снаружи:

— Никого не выпускать! Оцепить кухню и все подсобные!

Потом шагнул вперёд — к Маркусу, который тряс сестру за плечи, пытаясь добиться ответа.

— Мария! Что случилось? Ты что-нибудь ела? Пробовала?

Мария смотрела на него мутным, стекленеющим взглядом. Её глаза медленно, с чудовищным усилием переползли с брата на стол, на мою тарелку. Она прошептала — еле слышно, одними губами:

— Суп… пробовала… перед подачей…

Сара, вся в слезах, вцепилась в рукав Эрика побелевшими пальцами.

— Капитан, она… О Боги, Эдис! Где Эдис?

— Она ушла за инструментами, — подсказала одна из служанок дрожащим голосом. — Теми… что выявляют яд.

— Капитан! — Сара обернулась ко мне, и по её лицу градом катились слёзы. — О Боги, капитан, взгляните!

И в ту же секунду я почувствовала.

Странный, солоноватый привкус в горле. Тёплую, липкую струйку, сбегающую по верхней губе. Медленно,