Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Я помешал?

Пауль улыбался, его голубые глаза-пуговицы смотрели спокойно и участливо. Он пытался помириться. В эту улыбку она влюбилась пятнадцать лет назад. Но с тех пор произошло слишком многое.

– Что ты… что ты хотела сказать раньше, Софи?

Подобные разговоры были опасны, когда муж был навеселе – Софи это знала. Но раз уж он спросил… если он хоть раз проявил интерес к делам, возможно, сейчас подходящий момент.

– Пауль, я больше не справляюсь одна, – быстро выпалила она, пока не утратила смелость.

– Вот оно что. Но подмастерье… подмастерье мы позволить себе не можем. Тогда… отдохни пару дней, если хочешь.

– Работа встанет. Книга заказов переполнена…

– Но тебе… тебе нехорошо, я же вижу.

– Ты это видишь? – спросила Софи в изумлении.

– Да, конечно. Ты бледная. С тёмными кругами под твоими прекр… прекрасными карими глазами. И ты похудела.

Софи хотела что-то сказать, но Пауль не дал ей вставить и слова.

– Если так продолжишь, твои прекр… твои прелестные формы, за которые всегда тебя так любил, скоро исчезнут. Ты перестала следить за собой, волосы неопр… неопрятно убраны. Когда ты их последний раз мыла? Ты же знаешь, как мне нравилось, как они отдавали золотом в свете свечей…

Слёзы комом застряли в горле. Как он смеет упрекать её в этом? Глядя на то, во что превратился сам…

– Пауль… я…

– В чём дело? Боишься со мной говорить? Говори! Не мямли! – Мужчина снова начинал терять терпение.

– Я… просто… хочу попросить тебя помочь мне… в мастерской. Как раньше… – Софи невольно втянула голову в плечи. – Я больше не могу.

– Ты хочешь бросить всё?

Софи стиснула губы – ни в коем случае нельзя упрекать его в пьянстве. На глаза навернулись слёзы.

– Софи? Ты ведь не хочешь покинуть меня? Разрушить наш очаг? Всё бросить?

Значит, он догадывался о её мыслях: в них она закрывала мастерскую, сбегала от мужа или уговаривала его встать на путь истинный, но каждый раз звонкая пощёчина жизни – или мужа – напоминала ей, что этому не бывать.

– Нет… Но я умоляю тебя – проводи меньше времени с бутылкой и больше – со мной в мастерской. Помоги мне.

– Помочь? Разве я не даю тебе денег на покупки каждую неделю – и, смею заметить, больше, чем необходимо? Чего ещё ты требуешь? Мои дрожащие руки больше не могут работать, ты прекрасно знаешь. И ты знаешь, что обещала перед Богом. В радости и в горе. Ты обещала! Обещала! Пока смерть не разлучит нас, вот именно! Но если ты решила меня предать – пожалуйста: дверь открыта. Можешь уходить когда угодно.

«Куда? – хотела закричать Софи. – Куда?!»

– Не смею тебя удерживать, Софи. – Посреди фразы он развернулся. – Выбор за тобой.

Софи осталась в ошеломлённом одиночестве. Она опустилась на табурет, уставившись в дверь, сквозь которую исчез её муж.

«Вставай, – приказала она себе. – Вставай и уходи, сейчас твой шанс. Он отпускает тебя». Но нет. В глубине души женщина понимала, что это была лишь игра – он всё знал. Знал, что ей некуда идти. Что она не бросит детей. Он снова победил. В этой игре он всегда будет победителем.

Здесь, в этом доме, у детей были отец и крыша над головой, здесь жил муж, которому она поклялась в верности до гроба, и об этой клятве он будет ей напоминать – даже если для этого ему придётся преследовать её до края света. И тому была печальная, но понятная причина: теперь он существовал только через неё. Он работал её руками, думал её головой, ходил её ногами. С каждым её шагом он высасывал из неё силы, а она принимала это с пугающим равнодушием. Долгую жизнь ей всё равно не было суждено прожить – в этом Софи была убеждена с детства. Может, из-за частых болезней или потому что родители умерли рано, а тётя из Йозефштадта, у которой она росла, твердила, что из неё ничего не выйдет.

Пятнадцать лет назад она встретила Пауля на катке: она поскользнулась, он с нежной улыбкой помог ей подняться, и юная девушка без памяти влюбилась. В тот день в её жизнь вошло счастье, которого, как она всегда считала, не заслуживала – и оказалась права, ведь уже год эта жизнь была похожа на ад. Изо дня в день она молилась, чтобы Господь призвал её мужа к себе и смерть наконец разлучила их. Хотя мысль о побеге среди ночи, пока пьяный муж спит, посещала её не реже – но и то и другое осталось лишь чем-то эфемерным.

Тем временем девушка услышала, как дети вернулись из школы и столкнулись с отцом в прихожей. Она тут же представила, как близнецы замирают в испуге. Лучше не вмешиваться. Всё уладится само. Детей он никогда не трогал. Вскоре дети вошли в мастерскую, а топот мужа затих наверху.

Катерина делала вид, что всё хорошо, а Кристиан едва сдерживал слёзы. Горло Софи сжалось, когда она встретилась взглядом с зеленовато-карими глазами сына – она словно смотрела в зеркало. Близнецы были очень на неё похожи – узкие лица, миндалевидные большие глаза, густые ресницы, тонкие носы и мягкие, чуть припухлые губы. Только тёмные, почти чёрные волосы они унаследовали от отца. Софи молча обняла их обоих. Дочь напряглась, а сын прижался к ней, не желая отпускать.

– Ну что, как школа? Опять списывали друг у друга? – спросила она с доброй укоризной.

Софи искренне надеялась, что дети наслаждаются школьными днями вместе: скоро они не смогут сидеть за одной партой – через полтора года Катерина пойдёт в услужение, а Кристиан начнёт обучение скрипичному мастерству, чтобы со временем перенять дело отца. Она знала, что дочери не по душе уготованная ей роль – та мечтала путешествовать и изучать искусство изготовления скрипок. И уж точно не хотела замуж, но такова женская доля. Общество не одобряло погоню за мечтами – настоящее женское счастье заключалось в доме, хозяйстве и здоровых детях. Хотя в мире было столько других радостей…

– Мы всё делали сами, матушка, и задали только географию, – тихо сказал Кристиан.

Сверху снова донеслись грохот и ругань.

– Вы голодны? – спросила Софи, стараясь отвлечь их.

Как и ожидалось, дети хором ответили: «Да, матушка», – а Катерина добавила таким же тихим голосом: «А можно сладкий пирог?»

– Завтра будет яблочный штрудель, но тесто ещё надо подготовить. А как насчёт блинов