Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Я подняла на неё глаза, полные боли.

— Что мне делать? Скажи. Я запуталась.

Бабушка долго молчала, помешивая ложечкой чай. Потом отставила чашку и посмотрела на меня в упор.

— Я скажу тебе то, что думаю, но ты должна меня выслушать до конца, хорошо?

Я кивнула.

— Ты императрица. Ты носишь наследника. Если хоть один слух свяжет тебя с Эриком — его убьют. Тебя заточат. Ребёнка объявят бастардом. Всё, ради чего ты терпела — всё рухнет.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы скатываются по щекам.

— Я знаю, — перебила я. Голос дрогнул. — Я всё это знаю, бабушка. Каждую ночь себе повторяю. Каждое утро просыпаюсь и говорю: «Забудь. Выкинь. Это самоубийство». И ничего не получается.

Бабушка молчала. Я подняла на неё глаза — и увидела в них не осуждение, а боль.

— Я не хочу его губить, — прошептала я. — И себя не хочу. Но это чувство... оно как яд.

Бабушка вдруг резко поджала губы и покачала головой.

— Нет.

Я удивлённо распахнула глаза.

— Что?

Бабушка отставила чашку и подалась вперёд.

— Послушай меня, девочка. Я прожила долгую жизнь. Я видела много пар — счастливых и несчастных. И знаешь, что я поняла? Запретная любовь — она самая сильная, потому что питается страхом. Риском. Невозможностью. Ты можешь запретить себе думать о нём — и будешь думать ещё больше. Можешь приказать сердцу не биться — оно забьётся чаще.

— Так что мне делать? — вырвалось у меня почти с отчаянием.

— Ждать. Не надо хоронить, — сказала она твёрдо. — Не смей хоронить живое. Чувства — это не сорняки, их не вырвать с корнем безболезненно. Если ты сейчас закопаешь свою любовь, ты закопаешь часть себя и будешь мучиться всю жизнь.

— Но ты же сама говорила…

— Помню я, что говорила! А сейчас говорю — надо ждать, — перебила бабушка, взяв мои руки в свои. Ладони у неё были сухие, тёплые, с выступающими венами — такие родные, что у меня защипало в носу.

— Ждать? Чего ждать? Пока он женится на другой? Ты предлагаешь мне... ждать годами?

— А ты спешишь куда? — усмехнулась бабушка. — В могилу? Так ты туда и так чуть не попала. Если ваша любовь настоящая — она никуда не денется. Если суждено — вы встретитесь. Если нет — значит, не судьба. Но убивать её в себе насильно — только себя изувечить.

Я смотрела на неё, и в груди понемногу отпускало. Тот комок, который я носила в себе месяцами — страха, вины, отчаяния — начал таять.

— Глупая ты ещё, — бабушка вздохнула, но в голосе её звучала нежность. — Слушай сюда. У меня есть план. Пока сырой, но это лучше, чем отчаяние.

Я смотрела на неё, не понимая.

— Сейчас ты должна сделать только одно — родить. Если выживешь — а ты выживешь, я тебе это обещаю — станешь матерью наследника, и у тебя появится сила. Твоё положение укрепится, и постепенно становись фигурой, с которой считаются.

Она подалась вперёд, понизив голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было.

— Поняла? Ты станешь... матерью наследника... Или кронпринцессы.

— А дальше?

— А дальше мы будем думать, — старуха подмигнула. — Я, между прочим, в своё время таких дел наворотила, что ты и не представляешь. У меня опыт есть. Я найду способ, как вам соединиться. Если, конечно, его любовь так же сильна, как твоя.

— Она сильна, — выдохнула я. — Я знаю. Я видела его глаза.

Я смотрела на неё, и в груди понемногу отпускало. Тот комок, который я носила в себе месяцами — страха, вины, отчаяния — начал таять.

— Я думаю, что ты сильная, — твёрдо сказала бабушка. — Думаю, ты справишься. И Эрик... Он страдает не меньше твоего.

— ...?

— Я всё видела, — вздохнула она. — И то, как он на тебя смотрит, когда думает, что никто не замечает. И то, как кулаки сжимает, когда ты мимо проходишь. И как побелел, когда ты сознание потеряла. Этот мальчик тебя любит, Розалинда. Сильно. Безнадёжно. Как и ты его.

Я закрыла глаза. Слёзы обожгли веки, но я не дала им пролиться.

— Я постараюсь, — прошептала я. — Постараюсь выжить. Родить. Укрепиться. А потом...

— А потом — посмотрим. — Бабушка сжала мои руки. — А пока — пей чай. Остынет ведь.

За окном стемнело. Бабушка постелила мне на широком диване — принесла откуда-то стопку постельного белья, пахнущего лавандой, и пуховое одеяло.

— Тебе в этом спать неудобно будет, — кивнула она на моё платье. — Раздевайся давай.

— А во что?..

— На, вот.

Она протянула мне длинную свободную сорочку из мягкой, незнакомой ткани. Та была лёгкой, почти невесомой, и тянулась в руках, как живая.

— Что это? — удивилась я.

— Местное, — отмахнулась бабушка. — С примесью вискозы... Тут таких много. Не заморачивайся.

Я с трудом выпуталась из кринолина — без помощи служанок это оказалось настоящей пыткой. Но когда надела сорочку, поняла: это небо. Мягкое, обнимающее, свободное. Никаких корсетов, никаких костей, впивающихся в рёбра. Я могла дышать.

— Боги... — выдохнула я. — Почему у нас таких нет?

— Потому что вы там все дураки, — буркнула бабушка, но в голосе слышалась улыбка.

Я легла на диван. Бабушка присела рядом, поправила одеяло.

— Спи, — сказала она. — Я буду здесь. Если что — рядом.

— Ты не исчезнешь?

— Не дождешься.

Я смотрела в потолок, где плясали тени от ночника, как она его обозвала.

Эрик. Его лицо, когда он нёс меня на руках. Его голос, полный отчаяния: «Спасите...» Взгляд, когда я коснулась его щеки...

— Бабушка… Спасибо тебе.

— Спи, — она погладила меня по голове, как в детстве делала мама.

Я закрыла глаза и под мерный шелест листьев из-за окон провалилась в сон.

Эрик Кальвини

Голова гудела, но не от грохота дворцовых коридоров и не от адреналина, который всё ещё плавил кровь.

Нет.

От тишины. От той, что осталась после её беззвучного шёпота.