Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин
– Лиза, я решил отправить тебя к матери.
Лиза сидела на единственной табуретке у оконца и грустно смотрела как густыми крупными хлопьями идет снег. Она спросила не оглянувшись.
– Другую высмотрел? Да, их много прибывает и одна другой красивее и стройнее.
– Глупая. Цены себе не знаешь. Ни на одну тебя не променяю. Пойми, паек один, а нас двое. Тебе нравится жить впроголодь?
– Буду ходить в столовую, баланду есть и кашу из бронебойки. Понятно. Объела тебя. Ну и отправляй. Когда думаешь избавиться?
– Дура. Ей добра желают, а она глупости свои. У матери дом, сад, огород. Буду высылать деньги.
– Думаешь откупиться деньгами?
– Невозможно с тобой говорить.
– Да говори, говори. Согласна, согласна. Когда?
– Оформлю документы и – счастливо. Только вот чемоданы. Довезешь?
– Довезу.
– Бери носильщиков. Сама не мучайся. Да и недалеко ехать. Доберешься.
– Доберусь и с чемоданами. В Европе на заблудилась, а уж дома-то не заблужусь.
– Решили?
– Решили. Стонет проклятая будто тяжело раненный на поле боя.
– О чем ты?
– Дверь у клуни стонет.
– Завтра же прикажу, чтобы сняли или отремонтировали.
И надолго замолчали. Сгустились сумерки. Лиза не отрывалась от окна. Спать было еще рано, а заняться нечем. Тоскливая наступила жизнь.
Несколько раз пыталась Лиза завязать разговор с хозяевами, не получилось, и старик и старуха были молчунами, отвечали на Лизины вопросы односложно: "А нема", "ни", "бува", "було, але пшиско герман забрав" и надолго умолкали. Лиза махала на них рукой и замолкала сама. Так, день за днем истек ноябрь, наступила зима. Дни стали совсем тусклыми и короткими, тусклой стала и жизнь. И Лиза все чаще и чаще стала обращаться к мысли: встретился бы Коля, соколик мой, убежала бы. Вот уеду в какой-то неведомый Хорол и разойдутся наши пути уже навеки. С этими печальными мыслями и засыпала, и просыпалась. И шла к вокзалу, и кадно всматривалась в каждого, кто шел из вновь прибывшего эшелона: не он ли? И сердце то замирало, то билось рывками. И вроде обещало Лизе – встретитесь. Жди.
И вскоре они стретились. За три дня до отъезда Лизы. Мимо Гродно из Европы даже мышь не проскочит. Короткой и горькой была эта встреча с Николаем Соколовым, ее первой любовью после годовой разлуки и посеяла в душе у Лизы смятение, тревогу и тайный страх. Николай совершил побег из лагеря в сентябре сорок четвертого года за несколько часов до ареста подпольщиков, казненных в Бухенвальде. С той поры Лиза ничего не знала о нем. И вот встреча, неожиданная как гром среди ясного неба. Они, воровато озираясь, прошли в дальний угол барака.
– Ну что скажешь, ягодиночка?
И Лиза, захлебываясь слезами, выложила ему все как попу на исповеди.
– Коленька, родненький мой, думала, что с тобой больше никогда не встречусь, ведь больше года прошло, думала, офицер, майор, защита будет. И сразу же поняла, что не люблю его, чужой он мне, постылый. Тебя, Коленька, люблю, тебя одного. Я уйду от него. Сегодня же уйду. С тобой на край света пойду. А он сказал на днях, что решил отправить меня к матери в какой-то Хорол и четыре чемодана отправить со мной. А мне ничего от него не надо. Или с тобой или с моста в Неман.
– Чемоданы, говоришь?
– Четыре больших кожаных чемодана. Буду я ими надрываться. Не знаю, что в тех чемоданах, они закрыты на крепкие замки, но думаю, что не кирпичи в них наложены.
– Давно с ним?
– Да полгода уже. В июне в Магдебурге прицепился ко мне. Сама не знаю. как все получилось.
– Ладно. Не брызгай на меня слезами. Все вы бабы как кошки, стоит погладить, приласкать и растаяли.
– Сама, Коленька, не знаю, как все вышло. Лаской взял и подарками дорогими, вот медальон золотой и кольцо, думала…
– Что ты думала – меня не интересует. Забыла бомбежку и раздевалку? Эх ты…
– Помню, Коленька, все помню.
– А у меня, дурака, весь этот год сердце кровью истекало, думал как она там, что с ней, а она уже майорша.
– Коленька!..
– Уже двадцать пять лет Коленька. Поедешь в Хорол.
– Не простишь?
– Говорю, поедешь в Хорол. Поняла? Только обязательно дашь мне знать, когда уезжаешь. Поняла? Приду попрощаюсь. Все. Беги, а то хватится, искать побежит. Все поняла?
– Попрощаюсь…
– Ага, попрощаюсь.
И ядовито ухмыльнулся.
Лиза невидящим взглядом проводила Николая и когда утихли шаги и скрипнула блоком дверь, задумалась.
"Вот и все. Ушел. Все они бессердечные эгоисты. Нет, чтобы в душу заглянуть."
И оглядела пустой барак, приготовленный по-видимому для вновь прибывающих. Двухэтажные нары были заправлены серыми солдатскими одеялами, в головах лежала плоская как блин подушка.
"Горькая моя любовь, – думала Лиза,– и свидания-то назначает то в темном углу за гардеробом в раздевалке, то в пустом холодном бараке. И все крадучись, словно ворует. Поеду в какой-то Хорол к злой привередливой свекрухе. Будет обижать – убегу".
И пошла в свою тесную каморку с подслеповатым оконцем. Села на табуретку, воткнула взгляд в опостылевшую заиндевевую клуню и сидела до прихода своего майора.
– Гуляла? – спросил он, снимая шинель.
– Так, прошлась между бараков. Тоска. И холодно. Уже озябла.
– Надо достать тебе теплые вещи.
И засуетился. Вытянул из-под кровати один чемодан, открыл, заглянул, захлопнул крышку.
– Не тот.
Открыл другой. Вытянул из чемодана песцовую шубку.
– А ну, примеряй.
Лиза надела шубку из дорогого меха, погладила бока. От меха, казалось исходило золотистое сияние и рукам приятно было касаться его бархатистости. Шубка была чуть ниже пояса, едва касалась бедер.
– Прелесть. На меня была шита.
– Вот и носи. В ней моя коханая не озябнет.
– Спасибо, Котик.
Николай порылся в чемодане и достал такую же шапку.
– Это тоже для тебя шито. Теперь ты у меня королева.
И действительно, одевшись в дорогие меха, Лиза выглядела очень красивой и привлекательной. Она даже повеселела, только в глубине глаз загустилась смертельная тоска и страх.
– Ты вроде