Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм
- Полноте вам, Роман Александрович, душу рвать и ковер протирать. - Ровным густым басом увещевал профессор, отхлебывая из фарфоровой чашки. - Первые роды у первородящей всегда длятся долго, это физиология, батенька мой, против натуры не пойдешь. Сложение у супруги вашей отменное, таз правильный, Прасковья Игнатьевна баба опытная, сколько лет на этом поприще провела. Ежели потребуется инструмент, я туточки, а покуда не извольте грешить перед господом суетой. Сядьте, выпейте рюмку мадеры, право слово.
- Какая к черту мадера, профессор! - Оборвал его Роман, останавливаясь у самых дверей. - Она страдает там уже сутки! Если с ней хоть что-нибудь случится... если хоть один волосок...
Договорить он не успел. Из-за дверей раздался долгий, сдавленный крик Дианы, перешедший в глубокий, хриплый выдох, а вслед за ним в наступившей внезапной тишине прозвучал тонкий писк новорожденного младенца. Роман замер, словно пораженный молнией. Чашка в руках профессора Феноменова звякнула о блюдце. Доктор быстро отставил чай, снял сюртук, засучил рукава тонкой голландской сорочки и направился к тазу с карболкой, но двери уже приотворились.
На пороге появилась Прасковья Игнатьевна. Ее строгие глаза за золотыми очками сияли неприкрытым, торжествующим светом, а на руках она держала тугой сверток из теплой байки и белого полотна.
- Сын, Роман Александрович! - На всю гостиную возвестила акушерка. - Наследник рода Воронецких! Богатырь на десять фунтов весом, чистый, беленький, крикливый, слава тебе господи и царице небесной!
Воронецкий отшатнулся к стене, судорожно втянув воздух раскрытым ртом. Его широкая грудь ходила ходуном, в глазах блеснули непритворные, горячие слезы, которых этот суровый человек не стыдился перед посторонними.
- Аглая... Что с ней? Жива?
- Жива ваша Аглая Платоновна, в полном разуме и покое. - Тепло улыбнулась женщина, слегка отстраняя его рукой. - Обождите четверть часа, господин советник. Омоем родильницу, переменим простыни, тогда и войдете благословить первенца.
Когда Роману наконец дозволили переступить порог комнаты, в ней царил мягкий, благостный полумрак. Окна были слегка, на один палец, приоткрыты, впуская свежий весенний воздух, напоенный запахом талого снега и набухающих липовых почек. На столике у изголовья кровати горела всего одна свеча под матовым зеленым колпаком, отбрасывая мягкие блики на серебряный оклад венчальной иконы Спаса Вседержителя. Диана лежала на высокой постели, укрытая до груди тонким стеганым одеялом. Она выглядела смертельно уставшей, осунувшейся, с темными тенями под веками, но в ее лице светилась такая глубокая, неземная красота, перед которой меркли все светские идеалы столичных гостиных.
Рядом с ней, в складках одеяла, лежал маленький шевелящийся сверток.
Роман подошел к постели на цыпочках, боясь скрипнуть подошвой. Он опустился на колени прямо на выскобленный пол, уткнулся лицом в край одеяла и замер, судорожно вздрагивая широкими плечами. Диана медленно подняла бессильную, тонкую руку и опустила пальцы на его темные, влажные кудри.
- Ну полно, Роман... Полно, мой хороший. - Прошептала она слабым, но бесконечно нежным голосом. - Всё позади. Мы выстояли.
Воронецкий поднял голову. Его глаза были красными от слез и бессонницы, но лицо сияло первозданным счастьем. Он осторожно взял ее бледную ладонь, покрывая каждый палец благоговейными поцелуями.
- Диана... родная моя... сердце мое... Какую муку ты приняла ради меня. Какую страшную муку.
- Это не мука, Роман. - Она слабо улыбнулась, скосив глаза на спящий сверток. - Это победа. Взгляни на него.
Роман с трепетом приподнялся, заглядывая под кружевной уголок фланелевой пеленки. Там спал крошечный человечек с круглым розоватым личиком, крошечным носиком и шапочкой темных пушковых волос на круглой головке. Маленькие кулачки были плотно прижаты к щекам, губы смешно чмокали во сне.
- Настоящий Воронецкий. - тТихо, благоговейно выдохнул Роман, боясь прикоснуться к сыну своим огромным, огрубевшим от бумаг пальцем. - Крепкий мужик. Как назовем его, Диана?
Она помолчала, глядя на мерцающий огонек лампады. В мыслях Дианы мгновенно пронеслись сотни политических комбинаций, законы девятнадцатого века и скрытые течения петербургского двора. В ту эпоху имя ребенка в дворянских семьях высшего круга было не просто благочестивой традицией, оно являлось мощнейшим государственным заявлением. Назвать сына Александром значило заявить о претензиях на чрезмерную близость к государю или цесаревичу, что могло вызвать глухое раздражение старой знати. Назвать обычным тамбовским родовым именем означало упустить колоссальный шанс зацементировать статус дома. Имя должно было стать мостом между прошлым, настоящим и будущим. Именем воина, строителя и государственника, безупречным перед церковным календарем и дорогим сердцу самого Романа.
- Назовем его Михаилом. - Негромко, уверенно произнесла Диана, коснувшись щеки младенца кончиком пальца. - В честь архангела Михаила, защитника от всякого зла. И в честь твоего деда, поднявшего ваш род из безвестности. Пусть растет защитником этого дома.
Роман замер, в его глазах вспыхнула глубокая сыновняя благодарность. Его дед, Михаил Воронецкий, был простым армейским подпоручиком суворовской поры, отдавшим жизнь за отечество под Измаилом, и память о нем свято хранилась в семье, несмотря на всю последующую чиновничью карьеру потомков.
- Михаил Романович Воронецкий. - Веско, с нескрываемой гордостью повторил Роман, пробуя имя на вкус. - Звучит крепко, как гранитная плита на набережной. Быть по сему. Михаил.
***
К вечеру того же дня, когда утихла дневная суета и усталая, но счастливая Диана наконец смогла вздремнуть несколько часов, в спальню неслышно заглянул Роман. Он уже сменил помятую домашнюю сорочку на чистый сюртук, лицо его светилось тихой, торжественной гордостью. Диана открыла глаза, улыбнувшись мужу. Рядом с ней, в теплой колыбели у самой кровати, мирно посапывал спеленутый сын.
- Выспалась, душа моя? - Негромко спросил Воронецкий, присаживаясь на край постели и осторожно взяв ее руку. - Я еще в полдень отправил нарочного в Аничков дворец с извещением о рождении сына. А час назад прискакал курьер от Ее Императорского Высочества.
Он достал из нагрудного кармана плотный конверт с тисненой золотой короной, сломанной печатью и тонким запахом пармских фиалок.
- Великая княгиня пишет, что весь день молилась о твоем благополучном разрешении. Цесаревич Александр Александрович велел передать мне дюжину старого крымского вина из ливадийских подвалов за здравие молодого преображенца. А сама цесаревна подтверждает свое августейшее слово: в следующее воскресенье, на Фоминой неделе, она лично прибудет на Сергиевскую быть восприемницей при святом