Развод в 40. Там, где раньше было "мы" - Анастасия Дмитриевна Петрова
— И я тебя, моя девочка.
— Вот ты и останешься здесь, малая, а я поеду к папе, — цинично озвучивает Карина, и только сейчас я замечаю сумку на её кровати.
— Карина. — чеканю, поглаживая по спине Дашу, чтобы она успокоилась: — Милая, иди попей водички на кухню.
Даша кивает и выходит из комнаты, а я встаю с корточек, глядя на свою отбившуюся от рук старшую дочь.
— За что ты так со мной? — всматриваюсь в её лицо, а она демонстративно встаёт и складывает вещи в сумку: — Ты никуда не поедешь, уже поздний вечер… или я сейчас же звоню отцу и говорю, что ты вытворяешь.
— А что я вытворяю? Говорю правду, которая тебе не нравится?! — с таким ярким чувством ненависти она резко оборачивается на меня: — Я ненавижу тебя, ты всё испортила! — ее злость наваливантся на меня бетонной плитой, придавливая грудь так, что не вдохнуть: — Папа перестал проводить время дома из-за тебя! Ты не нужна ему с этим вечно недовольным лицом! Тебе всё не так, всё не то! Только эти твои твидовые костюмчики — вот что тебя заботит!
Глава 7. Так больше не может продолжаться
Услышать слова старшей дочери оказалось настолько болезненно, словно меня сбросили с девятого этажа — без предупреждения, без возможности подготовиться. И я выжила. Чудом. Но внутри всё переломано. Словно кости души сломаны в нескольких местах, а вместо синяков — сгустки боли, от которых невозможно дышать.
Я почти механически успокаиваю детей, пытаюсь уложить их, хотя сама будто на грани крика. Карина, надувшаяся, как воздушный шар от обиды, молча захлопывает дверь своей комнаты — с таким грохотом, что воздух дрожит, а в груди эхом откликается страх. Стены, кажется, чуть не поползли трещинами.
Младшая, Дашка, прильнула ко мне — к тому самому месту, где раньше всегда спал он. Пустое, холодное, предательски свободное место. Она уснула, уткнувшись носом в мою рубашку, наивно доверяя, что мама справится. А я не справляюсь. Я рассыпаюсь.
Сон — это сейчас как роскошь для живых. А я... я не сплю. Я лежу и слушаю, как в груди что-то давит, ноет, грызёт. Не боль — пульсирующее, бесконечное напоминание о возможном предательстве. Оно плотнее воздуха. Острее лезвия. И, что хуже всего — не отпускает.
А в голове крутится одно: а если бы я не встретила Алену во дворе? Что, если бы он сам так и не решился? Если бы я жила в неведении, играя роль счастливой жены, как глупая актриса на сцене?
Но дело ведь не в ее словах. Не в том, что она сказала. А в том, что они подожгли фитиль. Фитиль, что долго тлел, терпел, заглатывал дым... А потом — вспыхнул.
Мы с Сашей перестали слышать друг друга. Перестали говорить друг с другом на том языке, на котором влюблялись. И самое ужасное — я не могу назвать день, час, секунду, когда это случилось. Всё произошло исподволь. Как болезнь, которую долго не замечаешь, пока не становится поздно.
Вспоминаю, как после рождения Дашки мы были счастливы — по-настоящему. Он был тем самым Сашей, который заезжал домой на обед с совещания, лишь бы обнять меня. Смеялся, целовал в макушку, приносил мои любимые пирожные без повода. Был рядом. Мы были командой.
Карина тогда — ласковая, теплая. Она лезла на руки, засыпала на Саше, а он читал ей сказки, пока я возилась с Дашкой. Мы менялись местами, ролями, временем. Мы были единым целым.
А теперь…
Когда всё треснуло? Когда он перестал шептать мне на ухо те глупости, от которых хотелось смеяться сквозь слёзы? Когда он стал чужим?
И ведь я всё ещё люблю его. До ломоты в груди, до паники в сердце, до отчаяния.
Рядом ворочается Дашка, бормочет что-то, хмурит лобик, перекатывается, подгибает ладошки под щёчку, словно старается убаюкать сама себя. Я глажу её по спинке — хрупкой, тонкой, почти прозрачной. Она как аленький цветочек. Трогательная. И я, дура, сорвалась на неё. Говорила грубо. А она не виновата. Никто из детей не виноват.
Щелчок двери в прихожей я сначала не замечаю. Только когда в дверном проеме появляется его тень, я замираю.
— Спит? — шепчет он, боясь потревожить покой.
— Да, — так же тихо, почти неслышно отвечаю я.
Он подходит, осторожно поднимает Дашку, словно боится её сломать, и уносит в детскую. Руки у него всё ещё помнят, как держать её. Он всё ещё отец. И я, как дура, ловлю себя на мысли: а вдруг и муж тоже? Вдруг ещё можно спасти?
Сердце колотится, как птица в клетке, воздух рвётся из лёгких, дыхание сбивается. Сейчас он вернётся. И скажет. Что-то. Всё изменится.
— Юль, — он возвращается, начинает снимать одежду. Я молчу. Наблюдаю, боюсь выдохнуть, как будто этот выдох разрушит всё. — Так больше не может продолжаться.
Я сжимаюсь в комок. Становлюсь меньше, как дюймовочка. Пальцы дрожат, губы предательски подрагивают.
Скажи, что не всё потеряно… Скажи, что есть выход. Просто скажи что-нибудь, не оставляй в подвешенности.
Он молчит, надевает домашние штаны, как будто обычный вечер. Как будто ничего не рушится.
— Ты же видишь, — его голос гвоздит меня к кровати, — Наш брак… он изжил себя.
И всё. Словно щелчок выключателя. Мир погружается в тишину. Я ничего больше не слышу. Ни его шагов. Ни дыхания. Только звенящую, нечеловеческую пустоту.
Так страшно. Так холодно. Я вдруг понимаю — я одна. Совсем одна. И даже самый родной, самый любимый человек… он отвернулся. Он больше не со мной.
А я ведь люблю. Боже, как я люблю этого чертова Озерова…
Глава 8. Ни в кого я не влюбился, слышишь?!
Улыбаюсь глупо так, сквозь молниеносно стекающие слёзы. Киваю, будто понимаю, всё понимаю… но на деле нет.
Он, предав, бросает меня? Разве так бывает?
Лишь эта