Месть пахнет кровью - Наталия Анатольевна Доманчук

Меня задерживают до предъявления обвинения.

Все происходит так быстро, что я только помню, как Миша меня крепко обнимает и шепчет в ухо:

— Закрой рот и ничего им не говори! Требуй адвоката. Только это, понял!

Конец этого дня я провожу в изоляторе в полном одиночестве. Такой шок я испытываю впервые. Комната максимум в пять квадратных метров, двухъярусная железная кровать без матраса и окошко в решетке.

Я стараюсь воспринимать все, что со мной происходит, адекватно, пытаюсь анализировать. Эти экстремальные обстоятельства, в которые я попал, можно разрешить только с холодной головой. “Без паники, без паники, без паники!” — повторяю я себе, и, кажется, мое заклинание начинает действовать.

Нет, я не хочу думать о том, что и в тюрьме живут люди. Я просто хочу, чтобы у меня не поехала крыша.

А в таких обстоятельствах — это проще простого.

Я присаживаюсь на железную кровать и пытаюсь вспомнить, как она называется на тюремном языке. Зачем мне это — я не знаю, но когда когда с языка слетает слово “шконка”, я радуюсь, как ребенок. М-да. Все же адекватно относиться к ситуации у меня не очень получается.

Следующие пару часов я ожидаю, что мне хотя бы принесут матрас, но нет. Впрочем, я даже на матрасе не смог бы уснуть. Какой тут сон, когда понимаешь, что можно застрять в таком вот месте надолго? Надо срочно думать, как выбраться!

Когда наказывают человека, ему озвучивают обвинения и очень часто — требования. А у меня сейчас одни догадки! За что же она меня наказывает: за измены? Или все же жена пронюхала, что я ее оставил бы ни с чем, если бы она захотела со мной расстаться?

Тот факт, что Соне вообще удалось сделать так, что я сейчас тут, пусть даже на час или до завтра, красноречиво говорит о том, что я ее недооценивал. Но она точно не могла добраться до сейфа! Она точно не знала пароль, да и денег я там не хранил — что ей там искать?

Утром приносят завтрак, но я даже не смотрю в сторону этих кошмарных тарелок.

От обеда я тоже отказываюсь, хотя есть уже хочется невероятно. Я когда нервничаю — всегда голоден, но от помойного запаха пищи меня моментально воротит.

Следующие полдня ко мне никого не подселяют и на допрос не вызывают. Я не дурак и понимаю, что это психологическое давление. К вечеру в камеру входит вполне доброжелательный мужчина лет на пять-семь старше меня. Явно засланный казачок.

Люди, попадающие сюда, как я, обычно в полном шоке, горечи там или отрицании, и им хочется найти хоть какую-то поддержку. Мне сейчас тоже этого невероятно хочется! Даже просто поболтать! Но я знаю, что ничего таким людям рассказывать нельзя.

Не зря же Миша сказал мне: “Закрой рот и ничего не говори!”.

Мужчина кивает, присаживается на шконку напротив и спрашивает:

— Первопроходец?

Я киваю.

— За что попал? — снова интересуется мужик.

— Хищение в особо крупных размерах, — нагло вру я.

Если это подсадная утка, то он очень скоро поймет, что я не собираюсь с ним откровенничать, и тем или иным свалит в туман. Ну или в соседнюю камеру. А если такой же бедолага, как я — посочувствует и расскажет, за что сам попал.

— Сто пятьдесят девятая? — хмыкает он. — А часть какая?

Я тут же вспоминаю, что у уголовных статей имеются части, и ляпаю:

— Третья.

Надеюсь, она там хоть есть.

— Служебное положение, значит, — многозначительно кивает он.

Я тоже дергаю головой и для поддержания разговора спрашиваю:

— А ты?

— Сто пятая, — коротко отвечает он.

Я понятия не имею, что это за статья, но интересоваться подробностями не собираюсь.

Как бы мне ни хотелось выговориться, излить душу своему сокамернику или даже убедить его в своей невиновности, я все же не делаю этого, а решаю свести наши разговоры к минимуму. В крайнем случае, я согласен ограничиться обсуждением общих вопросов, но у мужика явно другие планы.

— Расскажешь, как подловили? — просит он.

Так как я соврал насчет статьи, то продолжать это делать дальше просто не могу. Я абсолютно полный ноль в юриспруденции!

— Нет, прости, — мотаю я головой и ложусь на железные прутья.

— Понимаю, — соглашается мужик. — Самому тошно вспоминать, как я лоханулся.

К счастью, хотя назвать это счастьем нельзя, нам приносят ужин.

— О, могила пожаловала, — ухмыляется мужик.

Я смотрю в тарелку, которую он подает и мне, и вижу какую-то бурду. Немного похоже на рагу, но из него почему-то торчат кости.

Чтобы не быть совсем сычом и поддерживать хоть какое-то общение, я спрашиваю:

— Почему могила?

— Потому что тут рыбы-то и нет — одни кости, — отвечает он, но берет в руки ложку, зачерпывает нечто серо-буро-черное и подносит ко рту. — А в этой подливке столько уксуса, что те овощи, которые сюда попали по счастливой случайности, сразу же сдохли.

Я тоже беру в руку ложку, ловлю в этих помоях, как мне кажется, кусочек морковки и отправляю в рот.

Прожевать или проглотить не могу, поэтому вскакиваю и выплевываю в грязную и вонючую раковину.

Мужик смеется и отправляет в рот еще одну ложку.

— Как думаешь, когда меня вызовут на допрос? Ночью могут?

Он пережевывает то, что я даже не смог удержать во рту, несколько секунд и кивает:

— Конечно. Тут сервис двадцать четыре на семь.

Он не успевает ответить, как дверь камеры открывается, и я слышу голос:

— Полонский, на выход.