Месть пахнет кровью - Наталия Анатольевна Доманчук

Но очень скоро я понимаю, что никто меня на свободу не отпускает. Меня перевозят — и, скорей всего, в СИЗО.

Просить адвоката у конвоя смысла нет — те просто сопровождают из точки в точку, я терпеливо жду, когда смогу это потребовать у того, кто будет меня допрашивать.

Но этого делать никто не спешит. Я снова оказываюсь в камере, но на сей раз она общая, да ещё на человек двадцать.

В ней те же самые шконки, но составлены по две вместе так, что спишь рядом с сокамерником, как двухспальной кровати. Для меня это еще больший шок, чем контингент, к которому я все же хоть как-то был готов.

В центре камеры стоит большой стол. Как я узнаю позже, он называется дубок.

Туалет, он же “долина” или “параша” — это бетонный подиум с напольной дыркой, загороженный фанерой.

Сокамерники со мной вежливо здороваются, и явно какая-то шестерка начинает допрашивать: как зовут, за что задержан и сколько лет светит.

Так как я не знаю ни статью, ни обвинение, то отвечаю так:

— Подозрение на убийство жены.

И вкратце рассказываю, что она пропала.

К моему удивлению, никто о подробностях не расспрашивает и советов не дает.

Правда, правила рассказывают. Странных много: ноги мыть прямо в раковине, остальное над унитазом, после воду собирать с пола совком. При посещении туалета поджигать фитиль из туалетной бумаги. И самое дикое: нельзя ронять вещи возле раковины и в туалете. Они считаются “загашенными”, и их после этого брать в руки нельзя. В общем, чудеса эквилибристики показать придётся.

Впрочем, уже через пару часов мандраж проходит, и я убеждаюсь в том, что тут такие же люди, как и я. Все “первопроходцы”, как сказал тот первый сосед, и осуждены за разные преступления: начиная от легких телесных, заканчивая убийством с кучей отягчающих обстоятельств.

Эту ночь я сплю на матрасе, что можно считать за некую степень комфорта, но трудно заснуть, когда вокруг ходят люди и, не стесняясь, шумят и разговаривают.

Сейчас я уже понимаю, что Мише надо рассказать самое главное.

То, что я подготовил документы и в случае развода Соне не досталось бы ничего. Ни половина имущества, ни четверть, вообще ничего!

На этих доках стоит подпись Сони. Пять лет назад, когда я добрался до государственной кормушки и понял, что очень скоро начну зарабатывать большие деньги, я попросил жену подписать несколько пустых листов. Ей сказал, что это на доверенности, даже попросил ее поехать и кое-что забрать на другом конце города.

Как она могла пронюхать про это, я до сих пор не понимаю — и не верю в это! Эти доки хранились сначала у меня в офисе, но пару лет назад, когда я переехал в Сити, я их переложил в сейф в квартире. Код знаю только я, и он не такой простой, чтобы можно было его подобрать.

Догадаться, что я что-то против нее замышляю — я тоже повода не давал. Даже не до конца был уверен в том, что и правда поступлю с ней так, если возникнет ситуация и мы решим расстаться.

Я просто хотел подстраховаться!

С первой женой у меня было все прекрасно, но когда мы встретились, у нее уже была квартира, автомобиль и влиятельный отец. Он помог мне встать на ноги, а потом стал требовать слишком много за это. В основном и ссоры-то у нас были на этой почве, я выдержал пять лет и предложил жене развестись.

Она сразу же согласилась: находиться меж двух огней все же сложно, да и любовь за это время куда-то испарилась.

Развод был сложным. Я все же надеялся, что мне достанется хоть что-то из нажитого совместного имущества, но тесть думал по-другому и оставил меня абсолютно ни с чем.

Те бумаги с Соней я сделал именно по этой причине — чтобы не остаться ни с чем и чтобы она не могла диктовать мне условия.

Миша о них не знает, так как пару лет торчал по больничным койкам — отходил после ужасной аварии. Поэтому эти вопросы решал мой другой знакомый юрист, а Миша и сейчас не в курсе.

Утром ко мне подсаживается мужчина лет пятидесяти и начинает пересказывать свою жизнь и то, почему он оказался тут. Как зовут его — я не знаю. Тут вообще нет имен — одни клички. У моего нового знакомого кличка — Вертолет.

— Потому что болтаю много, — смеется он.

Вертолет в этой камере уже год и восемь месяцев.

— Я не знаю, когда выйду, — признается он и разводит руки в стороны. — Я продал машину одному знакомому, и тот остался мне должен пятьдесят тысяч. Мы встретились с ним в кафе, он сказал, что перечислил мне их по телефону, но мы выпили три кофе, а деньги так и не дошли. Я сказал ему, что мы будем пить кофе, пока они не дойдут, но он вскочил, а потом в ресторан ворвались полицейские и повязали меня.

Я сижу, пью растворимый кофе типа “три в одном”, которым он меня угостил, и не знаю, верить мне ему или нет.

Если он никого не убил и сидит в этой камере почти два года, то что тогда будет со мной?

Кажется, мне надо начинать молиться, чтобы Соня нашлась.

Я уже готов простить ей все на свете, только бы не сидеть тут и не ждать непонятно чего.

А ведь именно это меня, скорей всего, и ожидает…