Ведовская. Говорящая с тенями - Анна Лерн

- Вот и пришло, барышни, ваше время начать служение Империи. Вы, избранные, ныне стоите на пороге новой жизни. Вам дан дар видеть то, что сокрыто от обычных глаз. Но помните: великая сила - это и великое бремя. Бремя, которое отныне вы будете нести во имя высшей цели - защиты Державы от её невидимых врагов. Вы станете щитом, отражающим тьму. И помните, барышни, ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

Я оглянулась на своих новоявленных коллег и сразу же столкнулась с ярко-голубым взглядом стройной шатенки с густыми блестящими волосами, красиво уложенными под шляпкой. Глаза у незнакомки были просто огромными.

- Полина Андреевна Туманова, - она надменно прищурилась, рассматривая меня. Я приподняла бровь, не совсем понимая: с чего эта “шароглазая” так смотрит. Но девушка вдруг улыбнулась и поспешно произнесла: - Я раньше видела плохо. Сейчас зрение наладилось, а вот привычка щуриться осталась.

- Татьяна Фёдоровна Ведовская, - я улыбнулась в ответ и тут же услышала чуть насмешливый голос:

- Ну что, поздравляю, барышни. Теперь мы официально государственное имущество. Надеюсь, статус «священного инвентаря» хотя бы подразумевает приличный обед после мероприятия?

К нам подошла стройная, даже худощавая, с выдающимся бюстом брюнетка. Она протянула мне руку:

- Анна Львовна Лиходеева. Вас тоже бесит шляпа?

- Невероятно, - я неожиданно развеселилась. – Антенна для приёма галлюцинаций. В моём случае в виде давно почивших граждан.

- О, медиум? – с уважением уточнила Анна. – Моё почтение.

- Мне показалось или я слышала слово «обед»? – над головами Полины и Анны появилось милое веснушчатое лицо. Правда, взгляд разных по цвету глаз рыжей «баскетболистки» был суровым. - Я не успела позавтракать, поэтому j'ai faim comme une louve*…

«Вот это каланча…», — мелькнула мысль.

Рыжеволосая “Эйфелевая башня” вклинилась между девушками.

- Бесова Ирина Петровна.

- А мне грустно. Так страшно начинать новую жизнь…

Мы дружно повернули головы и увидели очень хорошенькую девушку с каштановыми волосами. Она подняла на нас свои глаза, которые от света свечей казались янтарными.

- Как писал великий Шопенгауэр: «Мир есть воля и представление.». Но, если честно, моё личное представление о реальности до сих пор конфликтует с чужой волей. Разве не иронично, что наша субъектность была нивелирована до уровня государственных активов?

- Как вас величать, жертва германского идеализма? – Лиходеева усмехнулась одними уголками губ.

- Чуева Ксения Дмитриевна. Ну почему же сразу жертва? Напротив, я нахожу в этом положении определённый метафизический уют, ma chère*…

- Приступим к присяге, - раздался голос Победоносцева с нетерпеливыми нотками, и мы вернулись на свои места.

Священник открыл Евангелие в серебряном окладе.

- Подходите по одной. Кладите руку на Писание и повторяйте за мной.

- ...клянусь служить верой и правдой, не щадя живота своего, против сил тьмы и врагов Престола…Над дрожащими огоньками свечей зазвучали слова, растворяясь под сводами храма и вызывая чувство сопричастности к чему-то неведомому:

* * *

Возвращаясь в гостиницу, я откинулась на жёсткую спинку сидения кареты, закрыла глаза и погрузилась в воспоминания о прошедшем вечере.

После присяги нас привезли в один из особняков, принадлежащих ведомству Победоносцева. Роскошное чопорное место с таким же меню.

По большой гостиной сновали официанты с выправкой гвардейцев, поднося деликатесы. Константин Петрович тем временем упражнялся в красноречии. Его тосты были настолько пафосными, что казалось, от избытка «духовных скреп» в воздухе вот-вот замироточат даже салфетки. Он вещал о «столпах Империи» и «священном долге». О том, какую гордость мы обязаны испытывать.

Рыжая Ирочка на пафос внимания не обращала. Она работала челюстями с эффективностью промышленного пресса. В её недрах исчезала стерлядь, рябчики, мясные медальоны… Глядя на то, как она расправляется с едой, я поняла: если Империю некому будет защищать, Ирина Петровна просто съест врага. И не подавится.

У Полины Андреевны после пятого бокала шампанского внезапно исчез надменный прищур. Её взгляд сфокусировалась на огромном блюде с десертом «Шарлотт-рус» и горой шоколадных трюфелей от Абрикосова. В какой-то момент Полина просто выключилась из реальности, методично истребляя запасы конфет. Лиходеева же была опасна для окружающих предметов: столовое серебро в её руках жило своей жизнью. Вилки с грохотом летели на паркет, ножи опасно пикировали в сторону официантов. Но Анна Львовна даже не вела бровью.

Ксения выглядела образцом интеллигентности. Она сидела с прямой спиной, держала бокал так, будто с ним родилась. К концу обеда, когда Победоносцев взял паузу, чтобы перевести дух, Чуева вдруг выдала в наступившей тишине:

- «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?»*...

Победоносцев замер с поднятым бокалом. А Ксения тяжело вздохнула:

- Это новые веяния в литературе, Константин Петрович. Постмодернизм. Вам не понять: это из будущего.

К окончанию банкета мы все прилично наклюкались и даже пытались петь песни, чем привели в шок нашего обер-прокурора. А ещё я узнала о даре каждой из девушек. Чуева получала информацию через прикосновения, Туманова чувствовала подселенцев и, вытаскивая их из человека, запирала в шкатулку. Бесова могла справиться с нечистью, а Лиходеева чувствовала бесов и могла управлять низшими из них.

***

Карету тряхнуло на выбоине, и я открыла глаза. Нифонт с укоризной оглянулся. Но я сделала вид, будто не заметила его осуждающий взгляд.

* j'ai faim comme une louve – я голодна как волчица________________

* ma chère – моя дорогая

* цитата из стихотворения Иосифа Бродского «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку» (1970-е годы). «Не выходи из комнаты» — метафора ухода в себя, отказа от внешней суеты.

Карета замерла у гостиницы. И тяжёлый вздох инока стал предвестником нашего расставания. С искренней печалью Нифонт обратился ко мне:

- Ну вот и всё, Татиана. Пришла пора прощаться. Помни, чему отец Зосима учил: дар твой - это и крест, и меч. Не давай воли гордыне, но и в обиду себя не давай. В Петербурге людей много, а души в некоторых на грош. Остерегайся тех, кто сладко стелет, и помни: Господь видит доброе сердце. Береги себя.

Нифонт перекрестил меня, и я вышла в промозглый вечер. Глядя, как экипаж растворяется в сизом петербургском тумане, кожи коснулось ледяное одиночество. Огромный, каменный, равнодушный город обступил со всех сторон. «Ну что, Таня, - подумала я. - Либо ты станешь частью этого механизма, либо он сотрёт